Кричать в симфонии (ЛП) - Клейтон Келси

Именно так я чувствую себя с того момента, как очнулась после того, как в меня стреляли.

Телевизор, который Кейдж повесил на стену, показывает какой-то фильм, который когда-то мог бы показаться мне интересным, но сейчас это просто фоновый шум. Я слишком потеряна в глубинах отчаяния, тону в пустоте, которая заставляет меня чувствовать желание умереть каждую секунду дня. Единственное место, где я могу найти покой — когда сплю.

Когда я могу снова быть с моим ребенком во сне.

Стук в дверь вырывает меня из мрачных мыслей. Когда я поворачиваю голову, входит медсестра — та, что была обязательным условием для Кейджа, чтобы больница позволила ему забрать меня домой. В конце концов, нельзя инсценировать свою смерть и оставаться в обычной больнице.

Она выглядит мило, в своих светло-голубых медицинских штанах и с чересчур жизнерадостной улыбкой. Волосы собраны на макушке в небрежный пучок, выглядит она отдохнувшей и оптимистичной, но я уверена, если бы я заглянула в ее разум, я бы увидела, что она несчастна, как и все остальные.

Никто на самом деле не так счастлив, как притворяется.

— Привет, — сладко приветствует она меня. — Мне просто нужно сменить повязки и проверить, как заживает, и тогда я оставлю тебя в покое.

Честно говоря, сейчас я хочу чего угодно, только не этого, потому что никакое физическое исцеление не изменит того факта, что внутри я мертва морально и эмоционально. Тем не менее, я вздыхаю и киваю, давая ей знать, что она может делать то, за что ей платят.

Она ставит сумку на комод и достает необходимые принадлежности, прежде чем подойти ко мне. Я не отрываю взгляда от телевизора, пока она поднимает мою футболку. Она осторожно отклеивает повязку, и хотя я отказываюсь смотреть на нее, я понимаю по ее вздоху облегчения, что она довольна результатом.

— Когда была твоя последняя операция?

Я напрягаю память в поисках ответа, потому что все дни слились воедино.

— Четыре дня назад, кажется.

Всего было три операции. Две в один день, но последняя была незадолго до выписки. К тому моменту, как я покинула больницу, я была без селезенки, аппендикса и, самое главное, без моего сына.

Она улыбается.

— Заживает медленно, но хорошо. Еще неделя, и можно будет снять швы.

— Отлично, — безжизненно говорю я.

Хватая антисептик, она собирается налить его на пару кусочков марли, когда бутылка выскальзывает из рук и жидкость разливается по всей моей кровати. Холодная жидкость пропитывает и меня, и простыни.

— Ой! — вскрикивает она. — Мне так жаль. Пожалуйста, позволь мне помочь тебе встать, чтобы я могла все убрать.

Она протягивает руки, чтобы я взялась за них, но я отталкиваю их и встаю сама. Возможно, она желает добра, но я устала от того, что ко мне относятся как к хрупкой. Я не хрупкая. Я просто, блядь, не хочу быть здесь. Или где-либо еще, если на то пошло.

Простыни сняты с кровати, и медсестра убегает за новыми и полотенцем, чтобы высушить матрас. Оставшись одна, я закатываю глаза, замечая краем глаза зеркало.

Девушка, смотрящая на меня в ответ — это кто-то, кого я не узнаю.

Она озлоблена.

Она холодна.

Она полна злобы и мстительной ярости.

Мой взгляд опускается туда, где моя футболка все еще заправлена под лифчик. С тех пор как я покинула больницу, мои разрезы постоянно были скрыты повязками, и у меня никогда не хватало смелости заглянуть под них. Но теперь они на всеобщем обозрении.

Мои глаза останавливаются на отметинах, которые меня разрушили.

Розоватые шрамы, показывающие, где пули разорвали мою плоть и вонзились в мое тело, убив моего ребенка, прежде чем он успел даже пожить.

Я чувствую, как моя кровь закипает. Ярость поднимается по телу, обвивая легкие. Это удушающе. Мое сердце колотится о ребра, дыхание сбивается. Ногти впиваются в ладони, зрение начинает расплываться. Разум заволакивает туман, полный огненной жестокости — щелчок, и я впадаю в неистовую ярость.

И последнее, что я помню, прежде чем все темнеет — как я хватаю стул и со всей силы швыряю его в зеркало.

Дверь в мою спальню распахивается, вырывая меня из беспокойной дремоты и возвращая в мрачную реальность, в которой я оказался. Бени стоит в дверях с широко раскрытыми глазами, и прежде чем он успевает сказать мне, в чем дело, я слышу грохот.

Я мгновенно вскакиваю на ноги и бегу к комнате Саксон. Медсестра стоит у двери с испуганным лицом и вздрагивает, когда из спальни доносится звук очередной разбитой вещи. Не колеблясь, я толкаю дверь, и моя челюсть сжимается, когда я вижу состояние, в котором находится Саксон.

Она смотрит на меня в ответ, но в ее глазах нет ничего, что напоминало бы женщину, которой она когда-то была. Ее футболка задравшись, и кровь, покрывающая живот, говорят мне, что она разодрала швы и открыла раны.

Ее комната в руинах. Телевизор висит на том месте, где был надежно закреплен на стене. Зеркало и стул разбиты вдребезги, кровать перевернута. Даже ящики вытащены из комода и разбросаны по комнате.

Я делаю шаг внутрь, внимательно наблюдая за ней на предмет любых резких движений. Вместо этого она остается совершенно неподвижной, выглядя как загнанный в клетку зверь, готовый напасть, если ему угрожают. Из всех возможных сценариев, которые могли произойти, страх перед ее следующим шагом даже не приходил мне в голову, и вот мы здесь.

— Си, — спокойно говорю я. — Ты ранена. Нужно обработать раны.

— Пошел ты, — цедит она.

Пересекая комнату быстрее, чем она ожидала, я хватаю ее за запястья и прижимаю к стене — мой собственный гнев прорывается наружу.

— О, Габбана. Я трахал тебя. И тебе, блядь, это нравилось.

Она высоко держит голову, сверля меня взглядом, и как бы сильно она меня сейчас ни ненавидела, я все еще чувствую это. Сексуальное напряжение, которое искрит между нами, от него не избавиться. И, черт возьми, прошло слишком много времени с тех пор, как я чувствовал ее губы на своих.

Я не знаю, потому ли, что больше не могу сопротивляться, или потому что отчаянно хочу ее успокоить, но я опускаю голову и прижимаюсь губами к ее губам. Здесь, посреди разрушения, я целую ее так, будто она вдыхает жизнь обратно в меня. Будто мы вдыхаем жизнь друг в друга. Это пьянящая доза серотонина прямо в кровь, пока не приходит боль.

Она так сильно кусает меня за губу, что я чувствую металлический привкус крови. Я шиплю, отпуская ее и отстраняясь, и тут же чувствую, как ее колено со всей силы врезается мне между ног. Яйца сжимаются так сильно, будто кто-то пытается выдавить их, словно личный антистресс. Желчь подступает к горлу, я выпускаю весь воздух из легких и опускаюсь на одно колено.