Училка для бандита (СИ) - Дали Мила

Но где-то в глубине души я знаю, что это не так. Что этот человек уже оставил слишком глубокий след в моей жизни. И я не уверена, что смогу забыть Цербера.

Глава 10

Цербер

Неделя. Семь гребаных дней до этой сраной комиссии, которые тянутся, как резиновые. Я привык ждать. Вся моя жизнь здесь — это ожидание. Но сейчас оно какое-то… другое. Нервное. Почти нетерпеливое.

Волков работает, каждый день приносит какие-то «обнадеживающие новости». Начальство колонии рассыпается в комплиментах моему «примерному поведению» и «искреннему раскаянию». Характеристики от психолога, от оперчасти — все как под копирку, хоть сейчас на доску почета вешай. Если бы они знали, о чем я думаю на самом деле, когда изображаю эту «тягу к исправлению».

Аня тоже нервничает. Я это вижу по тому, как она теребит в руках свою ручку, когда мы «занимаемся».

По тому, как вздрагивает от каждого резкого звука. По тому, как украдкой смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. В её глазах — смесь страха, любопытства и чего-то, что я не могу — или не хочу? — пока называть.

«Когда выйду отсюда, я найду вас, Анна Викторовна».

Зачем я это сказал? Сам не знаю. Просто сорвалось с языка. Может, хотел посмотреть на ее реакцию. А может… я действительно хотел ее найти. Убедиться, что она не исчезнет из моей жизни, как только переступлю порог этой тюрьмы.

Она боится меня. И правильно делает. Я не тот человек, с которым такой чистой, светлой девочке стоит связывать жизнь. Мой мир — это грязь, кровь, предательство. Я могу утащить Аню за собой на самое дно. А я этого не хочу.

Но, черт возьми, я не хочу ее отпускать. Парадокс.

«У меня есть принцип, Анна Викторовна: я всегда плачу по счетам».

И это правда. За добро я плачу добром. За зло… ну, тут возможны варианты. И этой девчонке я должен. Должен за то, что она, сама того не ведая, вернула мне что-то, что я давно считал потерянным. Веру? Надежду? Или просто… желание жить. Не существовать, перемалывая дни в этой каменной клетке, а именно жить. Чувствовать.

Когда она случайно касается моей руки, передавая книгу, или когда ее плечо на мгновение прижимается к моему, если она наклоняется, чтобы показать что-то в тексте. Каждый раз — как удар током.

Я чувствую ее тепло и едва уловимый запах — что-то свежее, цветочное, невинное. И мне приходится прилагать все силы, чтобы не схватить ее, не прижать к себе, не вдохнуть этот запах полной грудью. Чтобы не…

Блядь. Эта училка сведет меня с ума.

Последний «урок». Завтра комиссия. Я знаю, что все будет нормально. Волков — настоящий профи. Один из самых высокооплачиваемых адвокатов в стране. Но у меня все равно какая-то тревога внутри. И не только из-за комиссии. Из-за неё. Из-за Ани.

Она сегодня какая-то особенно тихая, бледная. Мы сидим молча. Книги лежат на столе нетронутыми. Говорить не о чем. Или, наоборот, слишком о многом.

— Знаете, Анна, — нарушаю тишину, и мой голос звучит как-то хрипло, непривычно. — Я никогда никого не благодарил. Не умею. И не люблю. Но вам… вам я хочу сказать спасибо. По-настоящему. За то, что вы… вытащили меня из той ямы, в которой я сидел. Не из этой каменной, — я обвожу рукой камеру, — а из той, что была у меня внутри. В душе, как вы любите говорить.

Она поднимает на меня свои огромные серые глаза, и в них блестят слезы.

— Дамир…

— Не надо, — резко обрываю ее. — Никаких сантиментов. Просто знайте это. И еще одно. Что бы ни случилось завтра, как бы ни сложилась моя жизнь там, на воле… я никогда вас не забуду. И никому не позволю вас обидеть. Слышите? Никому.

Я встаю, подхожу к ней. Она сидит и не шевелится, испуганная птичка. Наклоняюсь, беру ее руку. Ее пальцы холодные. Подношу их к губам и легко, почти невесомо, целую тыльную сторону. Кожа у нее нежная, как лепесток розы. И пахнет… ею.

— Это… это вам спасибо, Дамир. За все, — шепчет Аня, и слеза все-таки скатывается по ее щеке.

Я не выдерживаю. Провожу пальцем по мокрой щеке, стирая слезу. Потом моя рука сама собой ложится ей на затылок, пальцы зарываются в мягкие, шелковистые волосы. Притягиваю училку к себе. Медленно, давая ей возможность отстраниться, если она захочет. Но она не отстраняется. Только замирает и перестает дышать.

И я целую ее.

Сначала осторожно, пробуя ее губы — мягкие, чуть соленые от слез. Потом — глубже, настойчивее, вкладывая в поцелуй все, что накопилось во мне за эти недели. Голод. Жажду. Нежность, о существовании которой я и сам не подозревал. И какую-то отчаянную, почти болезненную потребность в ней — Аньке.

Она отвечает. Неумело, робко, но отвечает. Ее руки ложатся мне на плечи, потом обвивают мою шею. Она прижимается ко мне всем телом, и я чувствую, как колотится ее сердце, как дрожит тело.

Пространство сужается до этой маленькой комнаты, до ее губ, до ее запаха, до этого сумасшедшего запретного поцелуя.

Я забываю обо всем — о тюрьме, о комиссии, о своем прошлом, о своем будущем. Есть только она. Только сейчас.

Отрываюсь от ее губ, когда воздуха уже не хватает. Мы оба тяжело дышим. Она смотрит на меня широко раскрытыми испуганными, но в то же время сияющими глазами. Ее губы припухли, покраснели. Она невероятно красива в этот момент.

— Дамир… — снова шепчет училка, и в ее голосе — целая гамма чувств: страх, смятение, удивление. И… желание?

Я всегда жил по кодексу. Простому и понятному, как удар кастета. Мой мир — это грязь, кровь и предательство. Здесь нет места чистоте, нет места свету. Это закон выживания. И я, Цербер, стою на страже ворот этого ада, потому что я и есть его порождение.

Когда появилась она, Аня, первая моя мысль, мой инстинкт был — оттолкнуть. Спрятать. Вышвырнуть ее обратно в ее нормальный правильный мир, пока мой не затянул девчонку, не измазал своей сажей. Я был в этом уверен. И повторял это себе как мантру каждую ночь в этой камере: «Отпусти ее. Это единственное правильное, что ты можешь для нее сделать». Благородство ублюдка, не иначе. Я верил в этот принцип. Был ему верен.

Но потом начались эти… уроки.

Я думал, что мой мир — это четыре бетонные стены и звон стали. Но как же я ошибался. Все это время она не входила в мой мир. Она приносила свой. Прямо сюда… в мою клетку.

Каждый день Аня приходила и сантиметр за сантиметром отвоевывала территорию у моей тьмы. Ее голос вытеснял из головы эхо выстрелов. Запах ее волос перебивал въевшийся запах тюремной баланды.

Она смотрит на меня не как на зверя, не как на Цербера. Она смотрит на человека. И этот взгляд… он оказался страшнее любого ножа под ребрами. Он разоружает.

Принципы? К черту принципы. Они работают, пока на кону не стоит твоя душа. А моя душа сейчас стоит напротив.

— Я не смогу тебя отпустить, Аня, — говорю хрипло, глядя ей прямо в глаза. — Никогда. Слышишь? Никогда.

И я знаю, что это не просто слова. Это обещание. Которое Цербер намерен сдержать. Даже если для этого придется перевернуть мир.

Глава 11

Анна

Я не помню, как выхожу из колонии. Ноги ватные, в ушах гул, а поцелуй все еще горит на губах.

«Я не смогу тебя отпустить, Аня. Никогда».

Эти слова звучат в голове снова и снова, как навязчивая мелодия, вызывают одновременно и сладкий трепет, и леденящий ужас.

Что это? Минутная слабость? Жестокая игра? Или… или что-то настоящее? Я не знаю. Я боюсь даже думать об этом. Я — скромная учительница, и он — Дамир Алиев, Цербер, уголовник. Между нами — пропасть. Огромная, непреодолимая.

И все же… этот поцелуй. Он такой… настоящий. Такой отчаянный. Такой голодный. И я отвечала на него. Я, никогда в жизни не позволявшая себе ничего подобного, отвечала на поцелуй человека, которого должна бояться и презирать.