Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

Он подводит меня к одной из палаток, открывает створки и закрепляет их по бокам, после чего жестом приглашает меня войти.

Внутри есть ванная комната и кровать с балдахином, затянутая москитной сеткой. На самом деле это довольно мило, если вы человек, который не беспокоится о том, что его убьют. Однако я из Нью-Йорка, поэтому мысли о том, не умру ли я, занимают примерно пятьдесят процентов моего бодрствования.

Сотрудник показывает мне, как пользоваться душем, и объясняет, как закрыть палатку — способ, который не остановит никого с большими пальцами. Когда он уходит, я сразу же иду к кровати и откидываю покрывало, чтобы обнаружить то, что кажется удручающе неудобным для сна. Дома я сплю на матрасе с регулируемой температурой, который поднимается и опускается, на простынях, которые моя мама заказывает из Франции, а это… очень далеко от привычного.

Я не всегда была такой. С Робом, моим бывшим, я была другой, но тогда я была моложе. С каждым годом я становлюсь все менее гибкой, все менее способной к переменам.

Я: Ты сказал, что это пятизвездочный отель. Это не так.

Папа: Пять звезд — понятие относительное. Я уверен, что ты выживешь. Тебе и твоей сестре не мешало бы узнать немного о том, как живет другая половина мира.

И это говорит мужчина, который вернет джин-тоник, если к нему прилагается ломтик лайма, а не огурца, и который купил частный самолет в порыве раздражения после того, как на рейсе, которым он летел, не оказалось раскладывающихся кресел.

Я: Это ПАЛАТКА. Здесь нет ДВЕРИ. Когда меня убьют в моей постели, я буду считать тебя ответственным за это.

Папа: Когда ты умрешь, ты не сможешь никого привлечь к ответственности. Технически.

Со стоном я плюхаюсь на то, что, как я молюсь, является только что выстиранным одеялом, чтобы похандрить.

Да, я вроде бы знала, на что иду, но это ударило по мне с новой силой. Потому что я привыкла к определенному образу жизни. Я привыкла к утреннему протеиновому коктейлю, пищевым добавкам, ледяному полотенцу с ароматом эвкалипта после тренировки в своем шикарном спортзале. Я привыкла к тонким швам на простынях, которые невозможно почувствовать, и к долгому горячему душу с моим средством для тела с ароматом розы, за которым следует шестиступенчатая процедура по уходу за кожей.

И я понимаю, что в ближайшие несколько дней у меня не будет ничего из этого, но что, если я больше не могу существовать без них? Что, если я не смогу спать без матраса с регулируемой температурой и идеально гладких простыней? Что, если я не смогу переваривать пищу, если мой кишечник взбунтуется против всего с содержанием крахмала? Страдать бессонницей уже достаточно плохо, как и обделаться на глазах у всех, но сделать это на глазах Уэста?

Эта участь хуже смерти.

Я сажусь.

Я не могу этого сделать. Просто не могу. Есть семь других маршрутов, и у меня есть деньги. Должен же быть способ изменить это.

Воодушевленная, я выхожу из палатки и пересекаю территорию, на которой царит оживление из-за прибытия второго автобуса. Парочки, улыбаясь, идут рука об руку. Думаю, они знали, во что ввязываются, когда речь заходила о ночлеге.

Я вхожу в большую палатку, с одной стороны которой находится что-то вроде столовой, а с другой — сотрудники за стойкой.

— Привет, — говорю я со своей самой обаятельной улыбкой. — Я хотела бы узнать, могу ли я поменять группу и пойти по другому маршруту?

Две женщины за стойкой смотрят друг на друга, приподняв брови. Их плечи одновременно опускаются.

— Я не знаю, что сегодня происходит, — говорит та, что пониже ростом. — Никто никогда не просит сменить тур так поздно, никогда, а вы уже вторая за час.

Мой желудок сжимается. Неужели Миллер попросил перевести его в другую группу из-за меня? Как невероятно оскорбительно. Я единственная, кому позволено злиться. И, Боже, было бы просто ужасно, если бы я сменила маршрут только для того, чтобы обнаружить, что Уэст тоже там.

— Кто-то сменил группу? Вы знаете, кто? — спрашиваю я.

— Пара только что перешла на маршрут Мачаме, — говорит она. — Так что если вы идете по этому маршруту, у нас могут быть свободные места на Лемошо.

Черт. Я качаю головой.

— Я надеялась перейти с маршрута Лемошо. Можно как-то добавить человека на Мачаме? Я с удовольствием доплачу.

Она улыбается, но ее глаза говорят, что гребаные богачи с Запада готовы тратить деньги на что угодно.

— Мне очень жаль, — отвечает она. — Это просто невозможно. Нам придется перебрасывать портеров³ с одного маршрута на другой, а поскольку маршрут Лемошо занимает на два дня больше времени, они не смогут отдохнуть между восхождениями.

У меня возникает искушение сказать, что мне не нужны портеры, что я могу сама нести свои вещи или обойтись меньшим количеством, но кого я обманываю? Я стою здесь со свежей укладкой, в дизайнерской футболке, которая у меня есть в пяти цветах, потому что она не раздражает мою кожу. Никто не поверит, что в этом путешествии мне понадобится помощь меньше, чем другим. Даже я сама в это не верю, а я способна обмануть себя в очень многом.

— Хорошо, — говорю я, тяжело сглатывая. — А есть ли здесь обслуживание в номерах? Я не видела меню.

Она качает головой с еще одной извиняющейся улыбкой.

— Лучше не есть в палатке — это привлекает животных.

Я сглатываю. Я не собираюсь с этим спорить. Поход на гору Кили с Уэстом может быть судьбой хуже смерти, но не смерти от нападения льва.

Женщина направляет меня в столовую. Я с досадой обнаруживаю там Деб и Дэниела, когда несу свой салат к столу. Дэниел снова смеется над тем, что я даже не знаю, по какому маршруту иду, а затем рассказывает, насколько Мачаме лучше, чем Лемошо.

— Намного быстрее, — говорит Деб. — Но не все могут выдержать такой быстрый подъем.

— Меня беспокоят дни без душа, — говорю я со смехом, хотя мне не до шуток. Это будет тяжело, и я злюсь на отца за все это.

Интересно, что сказал бы Роб, если бы мог увидеть меня сейчас, взбешенную тем, что папа заставил меня отправиться в эту дорогую незабываемую поездку, за которую мне не пришлось платить. Я представляю его с широкой улыбкой и нагретой солнцем кожей, удивленно приподнявшим бровь, забавляющимся даже в тот момент, когда он ставил бы меня на место.

Он, наверное, сказал бы мне, что я превращаюсь в неприятную версию Марен, и, наверное, он был бы прав. Я всегда была худшей версией Марен, и, возможно, именно поэтому меня так сильно задело, когда Миллер расстался с моей сестрой.

Ведь она в сто раз лучше меня, а он решил, что даже ее недостаточно.

Когда я возвращаюсь в палатку, я отправляю свои последние сообщения, так как не уверена, как будет развиваться ситуация с Интернетом дальше.

Я: Знаешь, что сделало бы эту поездку лучше? Если бы кто-то не украл у меня Umbrellas in Paris.

Марен: Это моя помада. Но да, я слышала, что красивый красный цвет губ помогает при восхождении на гору. Именно поэтому многие сейчас покоряют Эверест. Жаль, что у тебя ее больше нет.

Я пишу маме, прося ее сообщить всему миру, что в моей смерти прошу винить отца. Она отвечает, что, скорее всего, обвинит его, независимо от того, произойдет это или нет, а затем спрашивает, могу ли я позвонить ей, потому что она не помнит пароль от своего расчетного счета.

Когда с этим покончено, я звоню Блейку по видеосвязи — именно так проходит большая часть наших отношений, поскольку он делит свое время между Вегасом и Нью-Йорком.

Я не возражаю против расстояния, и мне нравится, что мы справляемся с этим без драмы и ревности, которые так часто сопровождают отношения моей матери. Когда я разлучалась с Робом, мне всегда было больно. Я предпочитаю отсутствие боли.

Блейк отвечает на звонок и откидывается в кресле. Я бы назвала его в целом красивым — приятные черты лица, красивые волосы — лицо человека, который мог бы стать ведущим новостей. Каждый раз, когда я иду по аэропорту, я вижу, как минимум, десять мужчин, которые на полсекунды кажутся мне Блейком.