Против течения (СИ) - Романова Наталия

Почти сразу примчалась машина МЧС, появилась скорая помощь, УАЗ местного ФАПа, из которого выпрыгнула Надежда, несколько автомобилей местных мужиков, которые высыпались как горох, на ходу раздеваясь, готовясь прыгать хоть в воду, хоть в огонь.

Никто меня ни о чём не расспрашивал, заволокли в скорую вместе с Настей и Лёшей, закутали в спасательное одеяло всех троих и повезли в сторону райцентра, в больницу…

Глава 22

Глава 22

В больничной палате я находилась одна, да и во всём отделении терапии почти не было пациентов.

Не удивительно, лето – горячая пора для жителей деревень, не до болезней.

Меня обещали выписать на следующий день. Я никак не пострадала, температура и давление в норме, уровень кислорода, рентген, остальные показатели.

Единственное, что не в норме – настроение. Но от чувств таблеток не придумали, рентгеном эмоции не просветить, электроэнцефалографией от мыслей не избавиться.

Хотели сразу отпустить. Врач пошёл навстречу, оставил, зная, что автобус в Кандалы ходит с утра и после обеда, вечером только такси или частник.

Из посетителей первым у меня оказался Лёша. Он появился на пороге палаты, как только я переоделась в казённое – сменной одежды у меня не было, – и уселась на кровать, уставившись в окно.

– Зачем вы в воду полезли, если плавать не умеете? – тяжело вздохнув, спросил он.

– А ты как думаешь? – попыталась я выдавить из себя улыбку.

– Папка говорит, обязательно надо помогать ближнему, ещё апостол Павел сказал: «Ибо заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не пожелай чужого и все другие заключаются в сем слове: люби ближнего твоего, как самого себя». Возлюбить ближнего – это всё равно, что помогать.

– Правильно папа говорит, – кивнула я, хоть и были у меня аргументы против слов апостола, и вопросы имелись к такому подходу.

Только не мне решать, как отцу воспитывать ребёнка, к тому же Лёша теперь не мой ученик. Через две недели точно.

– Всё равно нельзя в реку лезть, если плавать не умеешь.

– А ты, значит, всегда поступаешь только так, как можно? – покосилась я на бывшего ученика. – И машину тебе можно было брать, и без прав ездить, и сплавляться папа разрешил, и родители Насти и Валеры разрешили?

– Ну-у-у-у… – ожидаемо замялся Лёша.

Нечего сказать, дружок? Вот и мне нечего. Полезла в воду, потому что иначе не могла.

– Молодой человек, ваше место в педиатрическом отделении, – заявила медсестра, зашедшая в палату. – Детском, – поправилась, увидев непонимающий взгляд пациента.

Не часто Лёша попадал к врачам, слова «педиатрический» не было в активном словарном запасе. Пусть так и останется.

– Прошу, – показала на дверь.

Пришлось неудавшемуся Конюхову удалиться, понуро опустив голову.

Потом заявилась та, кого я видеть не хотела, только Антонина Андреевна меня не спросила. Влетела в палату, похожая на фурию, взлохмаченная, будто из сеновала вылезла, метала молнии из глаз, размахивая руками, как в конвульсии.

– Я тебя не просто уволю, я тебя посажу, отродье детдомовское! – завопила она, встав над моей кроватью. – Что ты делала у реки? Зачем детей туда потащила? Какое право имела?! Забыла, кто ответственен за жизнь и здоровье учеников? Так я напомню, так напомню, мало не покажется!

– Что? – опешила я. – Никого я никуда не тащила! За детей я несу ответственность в рабочие часы, что, кстати, не касается вашей дочери! Насколько помню, Антонина Андреевна, вы перевели Настю на онлайн обучение, взяв тем самым круглосуточную ответственность за жизнь и здоровье своего ребёнка на себя! Так что все вопросу зеркалу!

Сама не поняла, откуда взялись силы. Я даже подскочила, вытянулась в полный рост, громко и чётко отвечая, глядя ровно в глаза.

Я детдомовка, да. Совратительница неразумных тридцатилетних фермеров-староверов, да. Пусть.

И не имею права учить домашних детей, потому научить могу лишь разврату. Хорошо.

Но приписать мне вину, которой нет, не получится. Хватит!

– Что здесь происходит?! – громыхнул от дверей голос Захара.

Он вошёл в палату, которая сразу же уменьшалась в размерах. Здесь, среди пустых, окрашенных в персиковый цвет стен, маленьких тумбочек и одноместных медицинских коек стать Абакумова стала заметней, как-то вопиюще очевидней. Он показался не просто атлетически сложенным, сильным, привыкшим к физическому труду, а огромным.

– Захар! – закричала Антонина Андреевна, понеслась в его сторону, тот в ответ посторонился, выставив впереди себя руку, будто отгораживался от чумной. – Это что же делается, что происходит?! До коли мы будем терпеть?

– С Алексеем я поговорю. Строго, – ответил Захар, поджав бледные губы.

– Причём здесь Алексей? Он ре-бё-нок! За ним следить надо, а не… не… не… в школьное время, между прочим!

– Тоня, а ты знаешь, что произошло? Настю видела, говорила с ней? – нагнул голову в бок Захар, сощурившись, разглядывая вопящую, как умалишенную.

– Я сразу сюда, как узнала! – подбоченилась в ответ Антонина Андреевна. – Мы должны предпринять меры. Обязаны!

– Ты к ребёнку-то сходи для начала, – обхватил женскую руку у локтя и подтолкнул к двери из палаты. – Позже поговорим, – окончательно вытолкнул из палаты и демонстративно закрыл дверь.

– Вы Лёшу только сильно не ругайте. Дети в его возрасте не всегда могут просчитать последствия своих действий, нести полную ответственность. Лобные доли головного мозга, отвечающие за планирование, самоконтроль, оценку последствий, формируются долго. Окончательное созревание завершается в двадцать-тридцать лет.

– Приложу все усилия, – скупо ответил Захар. – Вот, – протянул он мою сумочку. – На берегу была. Я заглянул внутрь, чтобы узнать, чья… – Он сложил руки на груди, окинул меня оценивающим взглядом, будто прикидывал, созрели ли у меня лобные доли.

– Спасибо, – кивнула я в ответ, забирая сумку.

– Почему увольняешься? – негромко, но как-то хищно спросил Захар, вытащив из своего кармана моё заявление. – Здесь с работой плохо, другую не скоро найдёшь.

– Уеду, найду что-нибудь… – неопределённо взмахнула я рукой.

– Учебный год начался, учителя почти везде набраны.

– Какой из меня учитель, с выговором? – перебила я, не скрыв горечи, раздражения и обиды.

– Выговором? Это за что тебе выговор влепили?

– Запашная петицию написала. Аморальное поведение, нарушение нравственных и этических норм, переход троих учеников на онлайн-обучение из-за меня. Нарушение конституционных прав…

– Писала она, видел… сейчас каждый дурачок что-то пишет. Кто-то исторический облик условной русской деревни защищает, кто-то с контактными зоопарками борется, всякий по-своему с ума сходит. Деревни стоят, зоопарки работают, а тебе выговор, значит?

– До Краевого комитета по образованию дошло, фотографии тоже, которые дура эта показывала, – не сдержалась я.

Дура и есть дура. Неэтично, и плевать.

Мне, пропащей, за этикой не угнаться. Нижнее бельишко бы по пути не потерять, соблазняя каждый столб на своём пути.

– Вот, значит, как? – нахмурился Захар.

– Вот так… – развела я руками. – Уезжаю я, и хорошо. Начну новую жизнь.

– Ты горячку-то не пори, Вита Генриховна, – глухо ответил Захар. – Новую жизнь начать никогда не поздно, тебе бы со старой разобраться. Сиди здесь, не уходи никуда.

А куда я пойду, в казённом халате шестидесятого размера и тапочках сорок второго? Людей пугать если только. Вещи высохнут, тогда и уеду, из больницы, а после из Кандалов.

Подошла к приоткрытому окну, уставилась на небольшой сквер под окнами. С моего бельэтажа были видны густые кустарники с алыми вкраплениями – листья и ягоды. Окрашенные в бежевый цвет старенькие лавочки, аллея с новыми, под сенью высоких деревьев, росших здесь лет сто, наверное, детская площадка с ярким городком. Редкий, спешащий медперсонал в накинутых поверх формы ветровках.

Осень уже не на пороге стояла, а вовсю хозяйничала. Жаль, что буйство красок в тайге не увижу… а может, и не случится никакого буйства. Просто раз – и опадут листья под проливным, ледяным дождём.