Подними завесу (ЛП) - Риверс Грир

— Я буду здесь, но, если услышишь, как кто-то зовет тебя по имени, не выходи.

Я замираю.

— А если это ты будешь звать меня по имени?

Он качает головой.

— Не буду. По крайней мере, не по настоящему имени. Первое правило нахождения в глубоком лесу: если ты слышишь, что кто-то зовет тебя по имени, а кругом никого, не отвечай.

Я закатываю глаза.

— Звучит как какое-то суеверие.

— Так и есть, — отвечает он, пожимая плечами. — До тех пор, пока не перестает им быть.

Он закрывает дверь, оставив пораженную меня в самом обычном деревянном туалете. Я жду, пока привыкнут мои глаза, а молния сверкает в щелях между досками, освещая отверстие в полу, над которым нужно зависнуть. Но он был прав — горшки на Марди Гра или Дне Всех Святых гораздо хуже.

Пожав плечами, я делаю свои дела и открываю дверь, вцепляясь в нее так, чтобы не упасть, когда буду закрывать. Орион подхватывает меня, когда сильный порыв ветра сбивает меня с ног, его руки обвивают мою талию так, будто мы танцуем па-де-де. Выругавшись, он прижимает меня к себе, шепча в мои волосы:

— А теперь аккуратнее.

Вокруг нас бушует гроза, и я смотрю на него, обнимая за шею. Я сглатываю.

Бабочки, бабочки, так много бабочек, черт бы их побрал.

Даже в приглушенном свете я вижу, как движется его горло, когда он глотает, как вода струится по его крепкой обнаженной груди. Но он не дает мне возможности полюбоваться, потому что снова подхватывает и несет обратно, накрыв своей курткой.

Когда мы снова оказываемся внутри, он укладывает меня на кровать и взбивает подушку. Даже сама мысль о том, чтобы прилечь, выматывает меня. Я уже четыре дня не принимала лекарства и в обычной ситуации уже была бы на взводе.

— Кажется, сон под транквилизаторами выбивает из девушек все силы, — бормочу я.

Орион морщится, и я наблюдаю за тем, как он занимается мытьем наших тарелок в набранной снаружи воде.

— Мы отправимся в путь, как только закончится дождь и ты сможешь наступать на ногу, — он вздыхает, вешая куртку на крючок так, будто она весит миллион фунтов. — А пока мы отдохнем.

Черт, он выглядит измотанным, даже будто пошатывается.

Молча глядя на него, я беру одно из одеял, укрывающих мои ноги и натягиваю на себя. Оно оказывается приятным, легким, мягким и слегка пахнущим костром.

Орион осторожно подбрасывает дров в печь, отскакивая назад, когда они потрескивают, будто пламя может вырваться наружу и утащить его. Странно. Этот парень сошелся лоб в лоб с моим папой, который куда опаснее, чем огонь, и даже не вздрогнул, но такая безобидная вещь, как угли, заставляет его подпрыгивать.

Прежде, чем я успеваю что-то спросить или поддразнить его на этот счет, он откладывает кочергу и берет с выступающей балки арбалет. Потом он подходит ближе и опускает плечи, откидывая одеяло, пока я не выставляю руку вперед.

— И что это ты делаешь?

Он нахмуривает брови.

— Ложусь спать?

— Точно не в этой кровати. Будешь лежать на полу.

Он рычит:

— Я не буду спать нигде, кроме как рядом со своей невестой.

Я скрещиваю руки.

— Значит, не рядом со мной. Потому что я, которая, кстати, не твоя «невеста», буду спать на кровати, а ты — на полу.

— Нихуя подобного.

Я пожимаю плечами.

— Ну, один из нас ляжет на пол.

Он стонет, но берет одеяло из ящика для хранения и укладывается около входной двери. Потом — тяжело смотрит на меня.

— Ты ошибаешься, если думаешь, будто в поместье Фьюри у нас будут две раздельные кровати, как в сериале Плезантвиль, — я открываю рот, чтобы возразить, но он останавливает меня. — И если ты думаешь, что сможешь бежать через окна, то тоже ошибаешься. Если кто-то попытается их открыть, их завалит. В прямом смысле.

Он показывает на потолок, на котором висят, прикрепленные на какие-то незаметные веревки, огромные булыжники, готовые упасть как раз около дверей и окон.

— Ладно, — выплевываю я. Положив голову на подушку, я хмурюсь, глядя на него. — Я тебя ненавижу, ты же это знаешь?

Он закрывает глаза, обняв одеяло, будто подушку.

— Возможно. Но очень скоро ты меня полюбишь.

— Откуда ты знаешь? — зеваю я, думая, что было бы неплохо добавить немного гнева в слова, но я слишком устала, чтобы переживать об этом.

Мой тяжелый от переутомления взгляд останавливается на нем. Его голова прижата к двери, ноги вытянуты, лицо расслаблено.

В конце концов, когда я уже закрываю глаза, он сонно отвечает.

— Потому что тебе всего лишь нужно встретить меня на полпути.

Мы оба засыпаем прежде, чем я успеваю спросить, что это значит.

15. Луна

Кошмар сталкера.

— Мама!

Сдавленный крик заставляет меня подскочить, прижимая руку к сердцу. Но не считая потрескивания в печи, в домике царит тишина. Снаружи все еще бушует гроза, завывая и хлеща ветками в окна.

Это их я слышала?

Дерево будто когтями скрежещет по стеклу в неровном ритме, словно требуя, чтобы его впустили внутрь. Вздрогнув, я посильнее закутываюсь в одеяло и оглядываю комнату. Мой взгляд останавливается на привалившемся к двери Орионе.

Его ноги вытянуты, а голова жутковато наклонена ко мне, будто он видит меня даже с закрытыми глазами. Он вцепился в одеяло так, будто это спасательный круг, но даже если бы это было так, круг бы уже лопнул от такой хватки. Мышцы на его руках напряжены, татуировки исказились от приглушенного света. Думаю, он не двигался с тех пор, как мы уснули.

Вот только его пальцы подергиваются, а все тело вздрагивает от судорог прямо во сне. Его грудь поднимается и опускается слишком быстро. Он что, задыхается?

Его губы рвано двигаются, шепча слова, которые я не могу разобрать. По его телу пробегает дрожь, плечи дергаются, колени взлетают, будто он отбивается от чудовища.

Может, от Снежный человек?

Я почти успеваю засмеяться, когда с его губ слетает срывающийся крик, и моя грудь наполняется болью.

— Мамочка…

Это был он. Он разбудил меня. Ориону Фьюри снится кошмар.

— Пожалуйста, — умоляет он.

Боль в его голосе такая яркая, такая мучительная, что нет никаких шансов, что его сознание проживает что-то выдуманное. Я слышала такие же стоны пару раз, когда мой папа страдал от ночных кошмаров. Это не просто дурной сон.

Это воспоминание.

От сдавленного всхлипа, срывающегося с губ Ориона, у меня на глазах выступают слезы. Я зло вытираю их, потому что не должна ничего чувствовать к своему похитителю. У меня не может быть Стокгольмского синдрома. И хотя в дарк романах я всегда не могу дождаться момента, когда злодей покажет каплю уязвимости, я не должна хотеть того же в реальной жизни.

Так ведь?

Замерев, я сглатываю. Я позволю этому продолжаться или разбужу его? У папы они бывают только когда он засыпает без мамы, обычно на диване, после того как посмотрит игру. Насколько я знаю, она никогда его не будит, просто садится рядом и он успокаивается. Но мне кажется, что это чересчур интимно…

— Помогите…

Я срываю с себя одеяло и соскальзываю с кровати. Несмотря ни на что, включая мой собственный разум, я не могу смотреть, как он вот так мучается.

Мои мышцы обжигает боль, но я прикусываю губу, чтобы не шуметь, и на коленях подползаю к нему. Каждое его судорожное движение почти заставляет меня повернуть обратно, но его глаза остаются закрытыми, губы теперь шевелятся быстрее, и я продолжаю ползти.

Он снова вздрагивает, сжимая одеяло так, будто что-то оттаскивает. От этого стоящий с ним рядом арбалет падает и катится ко мне.

Я застываю на месте. Он заряжен и готов. Вокруг даже валяются еще дротики, выпавшие из прикрепленного к центральной балке колчана. Я могла бы выпустить их все ему в грудь, в этот раз нажав на поршень, и сбежать.

— Нет, пожалуйста… — всхлипывает он.