Бывший - все сложно (СИ) - Тимофеева Ольга Вячеславовна

– Хорошо, так можно.

– Тогда договор, – протягиваю ему руку, он вкладывает ладонь в мою и жмем друг другу руки.

– А когда у тебя день рождения?

– На следующей неделе.

– А что тебе подарить?

– Мне не надо ничего, Борь. Если ты и мама согласитесь прийти – это будет лучший подарок.

– Но ты не забудь ей купить орешки там, рафаэлки.

– Я понял. И цветы.

Боря довольный сегодняшним днем быстро засыпает и тихо сопит в кресле рядом. Я не спешу, как черепаха на самокате везу его домой. Хочу этот момент растянуть подольше.

Сын. У меня есть сын. И я так много всего хотел бы с ним сделать, столькому бы его научить. Каждую минуту проводить с ним рядом. С ним и его мамой.

Глава 40. И чему ты его научил?

Первый час держусь молодцом: мою кружки, перекладываю полотенца, перевешиваю магнитики на холодильнике – лишь бы не смотреть в телефон. Через пятнадцать минут сдаюсь и смотрю.

От них ничего. Он же не увез его и не похитил?! Надо было с ними ехать. Нет. У меня же врач. Это невыносимо.

Вроде как все должно быть хорошо, но все равно тревожно. Первый раз что-то страшно делать. Отдать в сад, везти в больницу с поломанной рукой, договариваться с МЧС, чтобы не писали протокол. Второй раз уже спокойней это все делается.

Сегодня как раз такой первый раз. Отпустила их одних на рыбалку. Уже жалею. Хочется ему верить, что все будет нормально, но при этом наше прошлое никто не отменял.

Наконец приходит геометка и фото Бори в жилете. Подпись от Самсонова: "Командир, мы дисциплинированные. Малую рыбеху отпустили. Ждем крупную".

Борька серьезный такой, коленки уже в росе. Улыбаюсь сама себе и выдыхаю. Будь что-то не так, у Бори бы так глаза не горели. Никита его ругать не будет ни за что, наоборот, лишь бы не дал там волю лишнюю.

Еще через полчаса приходит снимок ладони с серебряной уклейкой, дальше – Боря с "сомиком-акулой". В чат сыпятся его голосовые: "Маам, ты знала, что сом с усами! Мы отпустили, потому что он вырастет с тебя ростом!"

Откатывает волну тревоги, и тут же накрывает другая: а если он там сейчас что-то ляпнет?

Про "папу".

Про "мы давно знакомы".

Про "я исправлюсь".

Если он сейчас все Борьке расскажет?.. Я не готова ловить в детских глазах сто вопросов подряд: "Почему ушел? А где жил? А почему тебя обидел?" Я хочу, чтобы у этой истории был мой руль, мои тормоза и моя педаль газа.

Телефон пиликает снова: фото Бори с прикормкой на ладошке и подписью "секретный рецепт".

– Секретчики малолетние, – бурчу вслух и ловлю себя на том, что дышать стало легче.

Закрываю больничный, возвращаюсь домой, их все нет. Тогда завариваю себе чай и пишу параллельно Никите, спрашивая, где они.

Никита: “Все хорошо. Уже едем домой. Командир, готовьте сковороду”

Я: “Что-то наловили, может, надо было выпустить? Где их тут чистить?”

Пока жду ответ, достаю из пакета те кексы, что приносил Никита. Не хочу есть из протеста, показать, что и без него справляюсь. Но он же уже все равно принес. Устоять сложно. Съедаю один. Потом второй. Хорошо идут. Оставшиеся – Боре.

Никита: “Уже все почистил. Тебе останется только пожарить "вкусно и хрустяще".

Отпиваю чай и открываю наши с сыном старые фотки: Боря с ложкой в каше, Боря с первым детсадовским дипломом, Боря на Новый год под елкой. Прячусь в эти снимки, как в теплый плед. Секунда – и снова всплывает лицо Никиты в палатке, мокрые волосы на висках, его "я рядом".

Ночь та. От которой при воспоминании снова мурашки. Это было неправильно, ошибочно и вообще недопустимо, давать слабину, но одновременно я так давно себя не чувствовала снова женщиной.

Как на этой шаткой поверхности удержаться?! Чтобы снова не улететь куда-то из-за неверного шага? С мужчиной, с которым было такое сложное прошлое.

Наконец они возвращаются. Никита звонит мне из машины, говорит, что Боря уснул.

– Будить его, Кир, или так принести?

– Неси так, проснется так проснется. Я сейчас вас встречу.

Быстро спускаюсь, забираю Борькин рюкзак и удочку. Никита берет сына на руки, несет в дом, потом в квартиру.

– Мы немного проехали, он и уснул. Туда ехали, не спал, – шепчет Никита с улыбкой.

– Сразу его в комнату занеси, – так же шепотом отвечаю.

Открываю дверь и пропускаю их.

В комнате полумрак. Ник опускает Борю на кровать так бережно, будто это не мальчишка в кроссовках, а фарфоровый чайник.

От них пахнет дымком костра и речной водой.

Я присаживаюсь на край, осторожно снимаю кеды, поправляю носок, приглаживаю вихор на макушке. Никита накрывает одеялом, заправляет уголки, ставит на тумбочку стакан воды.

– Спи, рыбак, – шепчет и едва касается губами макушки. Я делаю вид, что не вижу.

Прикрываю в комнату дверь.

– Может, кофе?

– Может, тебе пора? – складываю руки на груди.

– Воды хотя бы можно выпить?

Вздыхаю. Не отвяжется же. Становлюсь параллельно стене и пропускаю его.

Никита идет на кухню, я следом. Молча набирает из-под крана холодную воду в стакан, залпом выпивает.

– Спасибо, что дала нам этот день, – говорит негромко и опускает стакан на стол.

– Я надеюсь, ты ничего ему не рассказал?

– Нет, но я очень хочу, чтобы он знал, кто его отец. Поверь, он будет рад.

Знаю.

Но не отвечаю. Смотрю на его руки – широкие, с царапиной у основания большого пальца.

Поднимаю глаза и замираем оба, когда встречаемся взглядами. Тяжелыми, осторожными, как по льду с ним идем.

А для меня это окончательно навсегда остаться одной. Потому что если Никита, как папа появится в жизни Бори, то другого мужчину он просто не примет.

Разве что Самсонов опять куда-то сбежит.

– Я ничего не сказал про это, но мы с ним много говорили… про отношения, про мальчиков и девочек.

– Ему пять, Самсонов.

– Даже в пять мужчине надо это с кем-то обсудить. Он захотел со мной.

– И что он говорил про девочек?

– Ну, у него там подружки.

Усмехаюсь и отхожу к окну. Смотрю в полумрак городской. С Олегом он так не спешил откровенничать. Но Олег и одергивал его постоянно.

– И чему ты его учишь? Что все женщины врут?

– Кир… – подходит ко мне со спины.

Обнимает аккуратно. Как укрывает теплом у лопаток, у шеи.

– Не надо, Самсонов.

Он все равно ныряет в мои волосы.

– Хорошо, не буду, – шепчет, проталкивая слова под кожу. И крепче обнимает. – У тебя все в порядке или нужна помощь?

– Надо, чтобы ты ушел.

Вздыхает шумно.

– Хорошо, – и отпускает. – Хочешь, чтобы ушел, уйду. Не затягивай только.

Сама разберусь.

– Мы и так много времени потеряли.

– Это был твой выбор.

– Да. Я ошибся. Прилетело за это очень сильно. Больше я не хочу так. Боря тянется ко мне. Я в мыслях его уже тоже называю сыном. Я виноват, да. Но наказывая так меня, ты наказываешь и его.

Самсонов уходит, а я заглядываю в комнату к Боре.

Он дышит ровно, во сне как будто улыбается, будто опять тянет "акулу" к берегу.

Самсонов… Вывернет же, что я Борю наказываю…

Я возвращаюсь на кухню, убираю рыбу в тарелку, завтра пожарю. Неплохо наловили, в общем-то. По-хорошему, и Самсонова надо было бы позвать на жареху. “Командир благодарит экипаж за дисциплину и улов. Вы допущены к следующему выезду".

Возникает в голове мысль такое ему написать, но я ее смакую еще раз в голове и, конечно, не отправляю.

Потом иду к себе в спальню, обнимаю подушку, как будто это чьи-то плечи. В темноте вспоминаю, как его нос уткнулся в мои волосы, как пальцы легли на кожу – теплые, уверенные.

Выгнала, но при этом именно в тот момент как раз и было спокойно и надежно.

Смешно: я столько лет строила стены, а в памяти – только его объятия. Не как штурм, а как плед: накрыли – и перестало дуть из всех углов. Я сворачиваюсь клубком, прислушиваюсь к себе и на удивление не нахожу привычной злости. По привычке всегда хотелось сделать ему больно.