(Не)Падай - Квант Дарья

– Мам, мы уже говорили на эту тему – я его не оставлю.

«Хотя бы потому, что мне больше негде брать дурь», – меркантильно прозвучало в моей голове.

– Ты такая упрямая, Нора. Ладно. – Она подняла руки в капитулирующем жесте. – Лучше расскажи, как у тебя дела на творческом поприще.

– Ну, иногда поступают заказы на портреты…

До конца вечера, слава Богу, мы говорили об отвлечённых вещах. И всё бы хорошо, если бы я не стала доставать из клатча бумажник, чтобы оплатить счёт. Моя неловкая рука достала вместе с деньгами пачку сигарет, случайно вывалившуюся на стол. Мама заметила это. На её лице было написано глубокое удивление и разочарование.

– Нора, что это?..

Вот блин.

– Сигареты. – Решив, что отступать некуда, я сделала невозмутимый вид. – Да, я курю, если ты об этом.

– С каких пор, Боже мой?

– С недавних.

– Со своим Клодом ты стала безрассудной и холодной. Мало того, что я получаю от тебя звонок раз в две недели, так ты ещё решила добить меня тем, что ты куришь?!..

– Пожа-алуйста, – протянула я умоляюще, – не начинай.

Мама лишь качала головой.

– О чём ещё я не знаю?

– Мам, прекрати, прошу.

– Я задала вопрос. – Её тон стал жёстким и не приемлющим отсутствие ответа с моей стороны. – Нора, ты употребляешь?

– Господи Боже, конечно нет!

Разочарованным взглядом она продолжала смотреть на меня, разрываясь между тем, чтобы заплакать, и тем, чтобы безапелляционно пристыдить меня. Она частенько впадала в крайности, и сейчас я не знала, что от неё ожидать.

Мама приложила руку ко лбу. Мне стало совестно.

– Я обязательно брошу сигареты, обещаю тебе. Клянусь.

По моей неосторожности вечер оказался испорчен. Больше всего я ненавидела ту мысль, что я заставляла маму переживать. Мы друг у друга одни, а я иногда поступала как последняя идиотка, не умеющая хранить те тайны, о которых ей лучше не знать. Я давно применяла принцип «ложь во благо», правда в последнее время не преуспевала в этом.

Самое ужасное то, что после нашей встречи я снова безбожно накидалась. Создавалось ощущение, что я больше не командовала самой собой, что бразды правления взял кто-то другой, подталкивающий меня к краю всё больше и больше. Подобно кукловоду, этот кто-то дёргал за ниточки, и мои руки автоматически тянулись к тому, к чему не потянулся бы человек, находящийся в здравом уме.

Я не могла с этим ничего поделать. Ни-че-го. Я слабачка. Я зависимая. Я сломана.

По-хорошему, я должна была собрать вещи и уйти от Клода, как от первоисточника всех моих проблем. Но разве я могла оставить его? Пускай лучше он обдолбится в моём присутствии, чем один, когда над ним нет надзора. С Голливуда хватит историй о передозировках с летальным исходом.

Сегодня я составила ему компанию. Вместе мы снова лежали на лужайке позади дома и смотрели на небо. Всё казалось таким лёгким, окрылённым. Бесцветный монолит небес с густыми тучами словно собирался опрокинуться на нас своим плотным одеялом, и я ощутила себя такой вездесущей. Всё было во мне, и я была во всём. Иногда ко мне подступал мятежный жар от того, что Клод иной раз брал мою руку в свою и сжимал так крепко, так сладко, что я моментально краснела, но вовсе не от стеснения или ненужной стыдливости, а от той близости, которая выражалась далеко не в сексуальном влечении. Эта близость выражалась в делении этого мига напополам, на двоих. Были только мы, было только наше, общее и вечное.

В какой-то момент – я не помнила промежуточных событий – мы оказались в машине Клода. Клод сел за руль, а я тушилась от жары на соседнем сидении.

– Ну что, прокатимся с ветерком? – игриво двигая бровями, сказал Клод, заведя мотор. – Открой окно, так быстрее остынешь.

С глупой улыбкой, вызванной эйфорией, я сделала, как он и сказал, не задумываясь вообще ни о чём. Мне было хорошо.

Машина тронулась с места. Мы не преследовали никакой конкретной цели, просто гнали что есть мочи по вечерним пустым дорогам. Ветер из приоткрытого окна действительно блаженно холодил нас, и это почти могло стать самым приятным мигом в моей жизни. Почти.

На дороге показался какой-то мальчишка. Он шёл, смотря себе под ноги, и шевелил губами, напевая слова ему одному известной песенки. Я не знала, что в этот момент было в голове у Клода, но он мчал во весь опор, ничего не замечая.

Приоткрыв глаза, на мгновение вынырнув на поверхность осознанности, я вжалась в своё сидение.

– Клод! Остановись!

Раздался рёв резко тормозящих шин.

Машина, на сбавленной скорости, бампером задела тщедушное тельце, потерявшее равновесие и приземлившееся на пятую точку.

– Черт… Черт возьми!.. – Я не могла дышать от охватившего меня ледяного оцепенения.

Первые несколько секунд мы с Клодом огромными глазами смотрели через лобовое стекло.

– Твою же мать, – прошептал Клод.

Вмиг «протрезвев», я выскочила из машины. Мальчик всё ещё сидел на асфальте, шокированный и, казалось, дезориентированный.

– Малыш. – Я присела на корточки, обеспокоенно заглядывая ему в глаза. – Малыш, как ты? Ответь. Ты не пострадал?..

Через секунд десять он покачал головой, по-прежнему явно пребывая в ступоре.

– Ты можешь встать? Тебе помочь? – спрашивала я.

Клод следом вышел из машины.

– Ребёнок, ты в порядке?

Тот не отвечал.

Я помогла ему кое-как подняться, но полноценно привести его в чувство не удалось.

– Прости, прости нас, маленький. Скажи, ты далеко живёшь? Мы доведём тебя до дома.

– Н-не… – просипел мальчик. – Не надо. Я сам. Дойду.

– Ты уверен? – В Клоде проснулась спавшая слишком долго искренняя участливость. – У тебя что-нибудь болит? Мы довезём тебя до больницы.

– Я в поряд-дке. Я… м-мне нужно идти.

Поправив лямку увесистого рюкзака, мальчик развернулся и пошёл прочь, а мы с Клодом так и остались стоять на месте, словно приросшие к асфальту.

Я была так подавлена и напугана случившимся, что мне даже в голову не пришло отчитать Клода за невнимательное, неосторожное вождение. Я осознала только через пять минут – мы сбили ребёнка. Мы сбили ребёнка, находясь под наркотой. От данного факта у меня закружилась голова, и я ухватилась за машину, чтобы не упасть. Как мы вообще позволили себе сесть в машину в подобном состоянии? Как мы позволили себе играть в эту лотерею, цена которой – жизнь?

– Нора. – Клод подошёл ко мне на негнущихся ногах и тронул меня за плечо.

– Не подходи! – внезапно вскрикнула я. – Не подходи ко мне! Мне… мне нужно побыть одной.

– Нам нужно доехать до дома.

– Я пойду пешком.

– Нора…

– Я. Пойду. Пешком.

Клод постоял со мной ещё с минуту, сел в машину и уехал. Что ему ещё оставалось?

Я брела до дома полтора часа.

Мысли спутывались между собой, одна нагоняла другую и вместе они превращались в клубок перепутанных ниток. Я думала о том, что сегодня могла оборваться жизнь ни в чём не повинного ребёнка только потому, что двое обдолбышей зазевались на дороге. Я думала о том, что было бы, сбей мы его насмерть. Мысль о тюрьме пугала меня не так сильно, как мысль о всепоглощающей бесконечной вине – это тот груз, который способен повалить даже самого, казалось бы, сильного человека. Вместе с тем я думала о том, во что превратилась моя жизнь. Я думала, наконец, обо всех первопричинах, и вот неутешительный факт – Клод являлся этой одной из самых весомых первопричин. Раньше он являлся первопричиной моего творческого прорыва, как художника, сейчас же он являлся первопричиной моей головной боли – во всех смыслах.

Где-то на четвёртой миле мне стало худо – я блевала, склонившись над кустом и извергая из себя тоны желчи, вырабатываемой желудком из-за того, что со всей этой зависимостью я банально перестала употреблять пищу. Во рту было мерзко и горько, и мне предстояло пройти ещё несколько миль, спотыкаясь на каждом шаге и путаясь в ослабевших ногах.

Дома входная дверь оказалось открытой. Минуя обеспокоенно взирающего на меня Клода в холле, я поднялась к себе в спальню, завалилась и, прижав к лицу подушку, заорала в неё что есть мочи. Я давно должна была выплеснуть свои эмоции, но считала это непозволительной роскошью для себя, потому что хотела быть сильной, волевой. И чем мне эта воля помогла? Да ничем. Я только угробила своё психическое здоровье, которое ухудшалось с каждым днём. Казалось, этому не было конца. Я опустилась на самое дно, но не могла оттолкнуться от него ногами как следует, чтобы всплыть, словно этим наказывала саму себя.