Собственность Таира (СИ) - Кучер Ая

Глава 16

Моё сердце резко ускоряется, каждый удар становится похожим на взрыв фейерверка, разрывающегося где-то глубоко в груди.

В ушах грохочет так сильно, что я почти ничего не слышу. Перед глазами всё плывёт, как будто я стою на самом краю обрыва, и всё, что держит меня — это один тонкий, невидимый трос.

От кончиков пальцев ног до макушки прокатываются горячие волны, оставляя после себя дрожь и почти болезненное ожидание.

И самое страшное — я не знаю, чего именно жду. Его поцелуя? Его отступления? Или чтобы всё это просто закончилось?

Жар поднимается вверх по шее, захватывая подбородок, щёки, глаза.

Лицо горит так сильно, словно я час пролежала на солнцепёке, а дыхание сбивается, превращаясь в хаотичные, едва уловимые вдохи.

Таир смотрит на меня внимательно, словно ловит каждое моё движение, каждую мою реакцию.

Его губы почти касаются моих. Почти, но не до конца — и эта едва ощутимая дистанция сводит меня с ума.

Я сглатываю судорожно. Таир замечает это, и его губы растягиваются в лёгкой, довольной ухмылке.

Его хватка на моей талии становится ещё сильнее, почти болезненной. От этого прикосновения по позвоночнику бегут электрические импульсы.

Воздух между нами становится вязким, тяжёлым, пропитанным ожиданием, как перед грозой, когда небо вот-вот разорвётся на части.

— Дрожишь, киса, — его голос звучит тихо, хрипло.

Он говорит, и его губы едва касаются моих — прикосновение такое лёгкое, словно крылья бабочки, и вместе с тем настолько обжигающее, что по коже будто проходит пламя.

Нервы вспыхивают, тело напрягается до предела, мышцы ног подкашиваются, а внутри вспыхивает жар, сильный и неконтролируемый.

От этого прикосновения я чувствую, как мир вокруг меня начинает растворяться, как исчезают все мысли, остаётся только это безумное, горячее ощущение его близости.

Ещё миллиметр, и всё будет непоправимо.

Я практически ломаюсь под этим невыносимым давлением, когда Таир внезапно отстраняется.

Холодный воздух ударяет в лицо, словно пощёчина, и я судорожно втягиваю воздух.

Реальность возвращается быстро, резко, болезненно, и я не сразу понимаю, что произошло.

Таир стоит чуть поодаль, глядя на меня с выражением самодовольного превосходства.

Холод резко обволакивает тело, словно на меня внезапно обрушился ледяной дождь.

Глотаю воздух судорожно, словно он пропитан каким-то химикатом, который невозможно вдохнуть полностью. Ощущение удушья заставляет меня пошатнуться и схватиться за стойку с одеждой.

Сердце колотится бешено, и во мне медленно начинает зарождаться злость. Она нарастает с каждой секундой, смешиваясь с чувством унижения и беспомощности.

— В следующий раз подумай хорошенько, кис, — произносит Таир голосом, полным скрытой угрозы. — Если хочешь козырять моим именем, придётся платить по счетам.

— Ты думаешь, это смешно? — рычу. — Считаешь, что можешь просто так со мной играть? Что я тебе пешка, которую можно двигать как вздумается?

— Именно, Валентина.

Сукин сын!

Я киплю. Внутри всё пышет, как перегретый чайник, который вот-вот взорвётся, и, чёрт подери, я готова этой струёй пара снести всё к чертям.

Этот ублюдок…

Таир вальяжно направляется к дивану, как будто мы не в примерочной, а в его личных покоях.

Шагает медленно, размеренно, с тем ленивым, хищным достоинством, которое бесит меня до судорог.

Мужчина опускается на диван. Расставляет ноги, закидывает руки на спинку дивана, словно теперь это его чертов гарем.

Улыбка — наглая, самодовольная, будто он только что подписал акт о моей капитуляции.

— Иди, примерь платья, — бросает он лениво. — Я посмотрю.

Я вспыхиваю. Как порох, на который кинули окурок. Жар ненависти мгновенно охватывает полностью, поджаривает внутренности. Кровь стучит в висках. В глазах темнеет.

Он издевается надо мной! Он специально сделал это. Приблизился, разогрел, довёл до точки кипения, а потом — отстранился.

Превратил меня в дрожащую желешку, а теперь играет и наслаждается.

Хочешь играть, Исмаилов? Прекрасно. Я тоже умею играть!

Я вздергиваю подбородок, стираю с лица весь жар одним лишь усилием воли. Моя осанка становится прямее, губы сжимаются в тонкую линию.

Если Таир думает, что я прогнусь под него — пусть подавится своей ухмылкой. Я на юрфак сама поступила! Для меня нет непреодолимых испытаний.

Я покажу ему шоу. Такое, от которого у мужчины сердце остановится.

Если у такого мудака оно вообще есть.

Я хочу его поставить на место. Хочу стереть эту его ухмылку, эту расслабленную позу, этот взгляд хозяина мира. Он думает, что всё просчитал? Что я его собственность, кукла на нитках?

Я резко разворачиваюсь к стойке, хватаю с неё сразу несколько платьев — все самые обтягивающие, самые дерзкие.

Врываюсь в примерочную. Почти задёргиваю шторку, но прежде чем скрыться — я поворачиваюсь и бросаю ему улыбку. Обворожительную. Хищную.

С таким же выражением, с каким змея, наверное, смотрит на жертву.

И только оказавшись отрезанной от его взгляда — я выдыхаю.

Прислоняюсь к стене лбом. Колени предательски подгибаются. Внутри всё пульсирует.

Тело дрожит, никак не могу избавиться от остаточных ощущений. Фантомного тепла на коже.

Я сползаю на пуфик, цепляюсь за край ладонями. Ноги гудят. Под сердцем вибрирует что-то странное. Слишком горячее.

Обида гложет. Эта его игра — она несправедлива. Он делает, что хочет, когда хочет. Приходит, уходит, прикасается — и не даёт ни контроля, ни спасения.

Желание проучить его разгорается, вибрирует внутри, как импульс. Становится всё сильнее.

Я задерживаю дыхание. В груди словно застрял тяжёлый камень, который не даёт вдохнуть.

Собраться. Нужно собраться.

«Никогда не работайте на эмоциях!»— гремит в голове голос Иваныча.

Наш препод, великовозрастный юрист со стержнем, как у танка, всегда повторял:

— У хорошего юриста нет ни эмоций, ни сердца.

Он всегда так вдохновляюще начинал лекции…

— Вы — кровожадные, холодные машины. Машины, а не истерички! Втянули сопли.

Следуя его заветам, я собираю себя по крупицам. Медленно выдыхаю, переводя взгляд на платья.

Перебираю одно за другим. Красивое… Красивее… Похотливо-восхитительное…

О.

Вот оно.

Быстро натягиваю на себя, наслаждаясь прохладной тканью. Словно остужает кожу.

Платье в пол. Тёмно-синее, подчёркивающее мои глаза. Ткань облегает так, что любой вдох грозит показать то, за что на мне точно будут обязаны жениться.

Вырез на груди — не просто откровенный. Он военный преступник. С таким можно сразу на исповедь за все грехи.

Вырез тянется до солнечного сплетения, едва приоткрывая грудь. Будоража фантазию.

Идеально!

Я приглаживаю волосы, стараясь создать хоть подобие причёски. В зеркале тренирую соблазнительную улыбку.

Внутри всё бурлит. Волнение — острое, пикантное. Жар пробегает по коже. Я не актриса. Но я юрист. А значит, умею держать лицо.

Я отдёргиваю шторку и делаю шаг в комнату. Я буквально чувствую взгляд Таира в ту же секунду.

Ощущаю на коже, как раскалённый прожектор. Таир даже не пытается скрыть интереса.

Смотрит откровенно и прямо, вызывая желание сбежать.

— У меня… — говорю спокойно, хотя голос чуть хрипит от напряжения. — Не выходит застегнуть молнию. Это платье… Оно предназначено для женщин, у которых есть мужчина, чтобы помог.

Я иду к нему, плавно двигаю бёдрами. Стараюсь парить. Вот уж где советы мамочки пригодились. Не зря она меня третировала.

Походка получается лёгкой, но сексуальной. Останавливаюсь в шаге от мужчины.

Каскад волос падает вперёд, и я ловко провожу пальцами по ключице, убирая прядь за ухо.

Движение нарочито медленное. Плавное. Я знаю, что он смотрит. И я хочу, чтобы он видел.

— Поможешь, Таир? — хлопаю ресницами.