Вороны - Квант Дарья

Боже, о чем он думает?..

– Я… – задохнулся он в собственных слезах. – Я нормальный, нормальный. Нормальный, – он повторял это как мантру, веря, что она поможет ему обмануть самого себя. – Нормальный. Нормальный…

И эта агрессия, которую он выплеснул на родителей, была чужда ему. Он не жалел обо всех словах, высказанных им, но жалел, что не сделал это спокойно и аргументировано в более благоприятных условиях, которые бы сгладили острые углы далеко не завидных характеристик, которыми он едва ли не плевался в коридоре, как ядом.

– Дима, открой дверь.

Это был совершенно чужой, неизвестный ему голос. Дима на мгновение насторожился, но потом понял, что ему все равно.

– Дима, твои родители беспокоятся за тебя. Открой дверь, и мы просто поговорим.

Дима словно устал принимать решения самому, поэтому он, как послушная марионетка, открыл дверь и сел к стене в другой конец комнаты, прижав колени к груди.

В комнату вошел мужчина в белом халате. Со знанием своего дела – пока неизвестному Диме – он сел на кровать и для удобства расправил полы своего одеяния.

– Дима, меня зовут Петр Николаевич. Я психиатр. Твои обеспокоенные родители вызвали специальную помощь.

Дима молча слушал, но ему казалось, что произнесенные мужчиной слова моментально терялись в гуле навязчивых мыслей.

– Твои родители сказали, что ты ведешь себя странно, агрессивно, что, по их мнению, тебе не свойственно. Тебе есть что сказать по этому поводу?

Дима даже не пошевелился, уперев взгляд в пальцы собственных ног.

– Я вижу твое состояние. С большей вероятностью сейчас ты находишься под воздействием сильного стресса. Ты осознаешь это?

Дима не хотел осознавать самого себя, что говорить про какую-то информацию, которую ему пытались впихнуть в голову.

– Я приехал сюда, чтобы помочь тебе с этим справиться. Такова моя работа. Ты как вообще, парень? – врач, чтобы казаться ближе к собеседнику, перешёл на «молодецкую» манеру общения. – Опиши своё состояние.

Диме не пришлось долго думать – он знал, что чувствовал в данный момент.

– Жить, – осипшим голосом выговорил он. – Не хочу.

– Ну, это мы поправим, – весело отмахнулся Пётр Николаевич, словно общая угнетающая атмосфера и напряжение в воздухе ни капельки не волновали его. – Друзья-то у тебя есть? Девушка?

Дима не понимал, к чему все эти дурацкие вопросы, но не мог даже возразить или как-то мимикой показать, что он не понимает, что от него хотят.

– А ты, смотрю, молчун, – хмыкнул психиатр. – Ладно, это вполне нормально.

– Друзья, – пробормотал он запоздалый ответ. – У меня есть друзья.

Точнее, остался только один друг – Саша. Про Соню он даже не думал, наверняка она не хотела его видеть или вообще ненавидела.

– Отлично. Теперь слушай самый важный вопрос – ты считаешь, что тебе нужна помощь? Подумай хорошенько. Если да, то с твоего согласия, ты поедешь со мной. Если нет, то мы оставим тебя в покое. Решать тебе. Главное – твои друзья смогут поддержать тебя в случае повторения ситуации?

Истеричный смех вырвался изо рта, длительный, нездоровый. Дима смеялся, потому что ничего другого он не мог сделать в этой безысходности. Но он резко замолк, да так, что клацнули зубы. И вот он поглощен другими эмоциями: страхом, тревогой, желанием и боязнью умереть одновременно. Эти две крайности разрывали его на части.

Какое-то время они просидели молча, пока Дима не набрался смелости посмотреть на врача.

Он сказал хрипло:

– Я согласен.

Сейчас он был согласен на все, лишь бы это прекратилось, лишь бы эти терзания перестали истязать его и резать тупым ножом.

Доктор помог поставить его на дрожащие ослабевшие ноги.

Когда они выходили из квартиры, Дима даже не посмотрел на родителей, провожающих его все еще недоуменным взглядом. Теперь они видели, что с Димой что-то не так. Неужели нужно всегда доходить до крайностей, чтобы тебя поняли? Неужели нужно обязательно упасть в бездонную пропасть, чтобы сверху услышали, как ты надрываешь глотку при падении?

Безразлично он сел в машину под бдительным надзором Петра Николаевича. Спустя полтора часа они подъехали к больничному комплексу, и за эти полтора часа Дима понял, что теперь он, вопреки недавним событиям, полностью замкнулся в себе. Он выстроил вокруг себя непробиваемую стену, за которой ему было комфортно – насколько это возможно – и тепло и теперь он ни за что не согласится выйти за ее пределы.

Веришь, я не сдамся этой тоске

Петр Николаевич с первого момента их встречи и до момента их расставания в холле больничного здания сохранял по отношению к Диме добродушие. Оно было вышколенным, выработанным годами работы, как и положено. Дима слышал, что даже при общении с людьми, страдающих психопатией – особенно при общении с людьми, страдающих психопатией – нужно вести себя осторожно и дружелюбно, ведь любое неправильное слово или действие – и можно ждать беды.

В холле, где оставили Диму, везде висели большие плакаты на тему психического здоровья: что можно делать, что нельзя, как быть, куда обращаться и так далее.

Дима все еще отрицательно реагировал на причисление себя к меньшинству людей с психическими отклонениями, словно это не про него. И вся эта покатившаяся под откос жизнь – не про него. Впрочем, он уже и не помнил, что значит «нормально», поэтому старался принять происходящее, как данность. Она есть, она такова, значит, так тому и быть.

Нет, Дима не смирился с этим, конечно нет, он просто пытался воззвать к остаткам здравого смысла, а здравый смысл диктовал быть терпеливым и спокойным.

Он не сосредотачивал на этом внимания слишком долго, так как его позвали.

– Скобцов Дмитрий Игоревич, можете проходить, – крикнули из-за приоткрытой двери.

На негнущиеся ногах он проследовал на звук голоса.

В сквозном кабинете с приятными взору бежево-пастельными стенами за столом сидела черноволосая полная женщина лет сорока. Выражение ее лица было расслабленным и таким же благосклонным, как и у того врача, под присмотром которого Дима сюда приехал. Ее окружала кипа сложённых одна на другую бумаг и всевозможные органайзеры, в которых торчало огромное количество ручек, карандашей и разноцветных стикеров.

– Присаживайтесь, – женщина указала на стул возле ее рабочего места. – Надолго я вас не задержу – мне нужно задать несколько вопросов. Итак, вы понимаете, почему попали сюда?

– Вроде, – односложно и монотонно отозвался Дима.

– Хорошо, – врач что-то черканула на бумаге, а затем застучала по клавиатуре компьютера. – По предварительной оценке нашего специалиста Петра Николаевича ваши дела идут не лучшим образом. Вы принимаете такую вероятность происходящего?

– Нет, – он мотнул головой. – Не… не знаю.

– Тогда спрошу иначе – вы осознаете, что вам нужна помощь?

В мыслях все еще продолжало набатом звучать «я нормальный, нормальный, нормальный».

– Может быть, у вас есть суицидальные мысли, или вы уже пытались осуществить их, – продолжала женщина. – Отвечайте честно и ничего не бойтесь. Я здесь для того, чтобы помочь.

Эту фразу Дима слышал не впервые и подумал, что всех специалистов в этом месте штампуют как под копирку: те же повадки, те же фразы, те же снисходительно-ласковые лица. Он осознавал, что был негативно настроен по отношению к ним, но ничего не мог поделать. Весь мир казался ему враждебным, про отдельных личностей и говорить нечего.

– Дмитрий Игоревич, мне повторить вопрос? – с легким нажимом произнесла врач.

– Я слышал.

– Тогда каков ваш ответ?

Дима взял пару секунд на размышление, хотя это не имело никакого смысла, потому что в его голове не то что размышлений, но и связных мыслей не было ни одной. Поэтому он ответил скорее интуитивно, чем логически.

– Да, – сказал он. – Да, мне нужна помощь. Наверное.

Признать это, а тем более произнести вслух оказалось для Димы настоящим подвигом и потребовало невероятных усилий. Часть его все еще отрицала происходящее, другая же стремилась зацепиться за любую поддержку, которую готовы были оказать люди.