Любовь Сурового (СИ) - Ангелос Валерия

Морщится. Дрожит вся.

И еще дальше отползает.

— Я тебя спрашиваю. Ты что творишь, сучка? — продолжаю пытать. — Что на тебя, блядь, нашло?

Молчит. Распухшие губы сжимает. Вытирает рукой.

От этого стояк только крепнет. Когда смотрю на нее, когда осознаю, что еще минуту назад в ее рот хер загружал до яиц.

— Да что тебе надо? Чего взбесилась? — цежу со злостью. — Это пиздец. С тобой я быстрее сдохну, чем если опять подстрелят.

— Ну и сдохните! — выкрикивает. — Сдохните уже наконец! Я бы и сама вас…

— Чего? — охуеваю в конец.

На ноги вскакивает. Обнимает себя руками.

— Что ты сказала? — оскаливаюсь. — А ну повтори.

Молчит.

Вся трясется.

— Убить меня хочешь? — усмехаюсь. — А дальше что?

— Да мне без разницы уже, — выпаливает. — Даже если посадят, пускай.

Заебись.

— Ты совсем ебанутая? — бросаю. — Или правда не понимаешь? Да ты до суда не доживешь.

— Да и пусть! — восклицает. — Да лучше так! Лучше как угодно. Только не… вот это все. Не с вами!

21. Суровый

Что у нее с башкой, блядь?

Если бы кончил ей в рот, мог бы решить, что сперма ударила. Вот мозги и поплыли.

Но мы нихуя не закончили. На ровном месте ее подорвало. Переклинило тупо без повода.

А теперь еще такое мне выкатывает.

Ну охуеть предъявы.

Смерти желает. Искренне. Вид у нее такой, что реально сама бы меня грохнула. Бровью бы не повела. Охуительная у меня жена.

Смотрю, как она резко разворачивается, бросается к двери, лихорадочно дергает ручку, пытаясь поскорее открыть замок.

Сейчас бы подняться. Следом рвануть. Схватить сучку за волосы. Развернуть к себе. Встряхнуть.

И я даже порываюсь так сделать.

Боль обдает в момент. Аж в глазах темнеет. От этого движения рана еще сильнее открывается.

В сторону меня ведет. Вбивает обратно в кресло, не давая подняться. Так что теперь я просто наблюдаю за тем, как она вылетает из палаты. Сцепив зубы, провожаю ее взглядом.

Ладно, блядь. Пусть идет.

Дергаю штаны, заталкивая закостеневший хер обратно. Достаю мобильный. Звоню.

А этот какого хера не отвечает?

Что, сука, за день…

— Да, — наконец, слышится в динамике голос Медведя.

— Отвези мою жену домой, — говорю. — И врача ко мне в палату. Быстро.

— Что такое? — выдает. — Утром ты в норме был.

— Швы разошлись.

— Да с хера ли?

— Врача, блядь, — рявкаю.

Убираю телефон.

Заебала эта блядская слабость. Тело не слушается. И перед глазами опять всякая хуета. То темнеет, то расплывается все.

Смотрю на живот. На футболку.

Хуево…

Запах крови стоит в носу.

Но будь эта проклятая сучка все еще здесь, выебал бы. На месте. Похуй уже на все.

Сдохнуть она мне желает.

А вот хер!

Врачиха приходит быстро. Видно, Медведь ее сразу нашел. Но глянув на нее, сразу отмечаю: что-то не то.

Хуй знает — что именно. Просто автоматом считываю.

Мария… как там ее?

Напрягаю память.

Валерьевна.

Вроде так.

Короче, эта Мария Валерьевна меня с того света вытянула. Профи в своем деле. Хотя на вид — малолетка. Соплюха какая-то. И обычно она спокойная, собранная, а сейчас…

Да поебать так-то.

Дальше докручиваю мысль и доходит, что вид ее встревоженный с моим состоянием никак не связан. Значит, наплевать.

— Мария Валерьевна, — говорю. — Надо меня завтра выписать.

Рану осматривает. Хмурится.

— Завтра — нет, — отвечает.

— Надо, — повторяю. — Дела у меня есть. Срочные.

Она переводит взгляд. В глаза смотрит.

— Ну могу и завтра, если вы сами настаиваете, — выдает вдруг с каким-то ожесточением. — Когда опять швы разойдутся, вы «скорую» вызывать не торопитесь.

— Чего? — кривлюсь.

— Нет, я понимаю, что вам, что вашему… — морщится она. — Приятелю. Никому из вас закон не писан. Делаете, что хотите. Но всему есть предел. Знала бы, что вам жить надоело, тоже бы не спешила оперировать.

— Мария, — скалюсь. — Валерьевна. Ты кому это говоришь?

— Вам говорю, — замечает. — Знаю, кто вы, сколько всего сделали для нашей клиники. Большая благодарность за финансирование. Но деньги никому не дают права вести себя по-скотски, унижать женщин.

— Так, — говорю. — Мария Валерьевна, ты это о чем сейчас?

— О том, чтобы вы не перегибали, — выпаливает вдруг она. — Или обязательно мучить? Руки распускать?

— Это когда я тебя трогал?

— Причем тут я? — бросает. — Видела, в каком состоянии ваша жена отсюда выбежала. И какая она вчера была, когда от вас уходила.

Молчу.

— Или вы думаете, мне непонятно, почему швы разошлись?

— Зашила хуево, — выдаю резко. — Вот и разошлись.

Она еще что-то сказать собирается.

Но я не даю.

Хватит, блядь.

— Дохера говоришь, — обрываю. — Шей, давай. И чтобы больше не разошлось.

22. Суровый

Выход из больницы откладывается.

Шов кровит.

И можно было бы врачиху обвинить. Хуево зашила. Но я-то сам понимаю, баба не при делах. Как бы она тут не выебывалась, чего бы не выдавала, а работу свою выполняет хорошо. Профи есть профи.

На повязку смотрю.

Блядь.

Ну это все… спасибо моей любимой жене.

Постаралась сучка. Такой охуенный подарок мне сделала. За все мое терпение. За то, что трахал ее будто хрустальную вазу. Время давал. Хотел, чтобы она ко мне привыкла, успокоилась. Даже говорил с ней.

Вообще, забыл, когда столько пиздел. Не по работе. Не по делу вообще.

Хотя с ней… да с ней все так. По делу. Важно.

Короче, вот ее благодарность. За то, что столько за ней таскался. Искал. Подключил все связи, чтобы наконец на чужой территории эту мелкую сучку выловить. И даже семью ее наказывать не стал. За такое охренительное воспитание дочери.

Еще и жил как евнух.

Нет, трахался, конечно. Надо было напряг сбрасывать, иначе бы меня попросту разорвало.

Но весь этот трах — блеклый стал. Пустой. Чисто разрядка. Опорожнил яйца и дальше пошел. Ноль эмоций. А в последнее время не тянуло даже на это. Такой трах не заходил.

Ну точно евнухом стал.

Вот так меня приложило с нашей первой встречи.

Увидел ее — и пиздец. Закоротило. Зацепило так, что никого другого уже так и не хотелось.

Год назад. До сих пор тот момент четко перед глазами стоит. Обсуждали с Медведем дела. Одну важную тему. В клубе. В випе на втором этаже.

Взглядом по толпе мазнул. На одну секунду отвлекся.

И залип.

Поднялся. К стеклу подошел, рассматривая ее.

Нет, не то. Мало обзора.

Даже вышел. Хотел ближе разглядеть.

Доразглядывался, блядь.

Теперь вообще она внутрь врезалась. Думать про шлюх не могу. Не тянет. Пусть и только ради разрядки. Нет, нихуя.

Ее хочу. Одну ее. После нашего первого раза других баб нет. Сдохли все. И я, блядь, чую, что сам сдохну, если эту сучку снова не трахну.

Башка дымится. И хер.

Год назад

— Это Арсен, — говорит Медведь. — Гнида постоянно воду баламутит. Гасить его надо. Нехер вообще было перемирие заключать.

— Но кто-то Арсену эту информацию слил, — отвечаю, откинувшись на диван, разминаю шею. — И вариантов остается не так много.

Один там вариант.

Других, блядь, тупо нет.

Арсен устроил капкан на основе того, что только один человек мог ему сказать. И сказать лично. Материал такой. Не отправить, на флешке не передать.

Короче, сходится.

До этого чуял подвох. Теперь вижу четко.

— Феликс, — говорит Медведь.

— Да.

— Он мертв.

— Или хочет, чтобы так все считали.

— Блядь, не думал об этом, — хмуро бросает Медведь. — Нет, от него гнильем тянуло. Но такая подстава — совсем край. За берега вышел сучара.

Беру пачку сигарет. Закуриваю.

— Я сам не думал, но после этой истории с Арсеном, — кривлюсь. — Какие еще варианты, брат?