Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

Прикончив последнего, Артур поворачивается к трибунам и устремляет взгляд на Жрецов. Те встают и аплодируют, довольные этим зрелищем насилия. Артур бросает меч на землю и подходит к Эдоардо и Анне.

Никто из них двоих не потрясен той свирепостью, с которой он растерзал и растоптал этих людей. Артур обхватывает Эдоардо за плечи и помогает ему выйти с Арены, Анна следует за ними. Они идут, переступая через окровавленные тела, лежащие на земле.

Я потрясена, не могу вымолвить ни слова. Гвардейцы обсуждают увиденное с благоговейным трепетом.

— Он устроил настоящую бойню. Их было десять, и он убил всех в одиночку! — комментирует один.

Его друг рядом улыбается: — Теперь я буду спать спокойнее. Даже если Зло решит проснуться, на нашей стороне Его Высочество принц Артур.

Вирджиния вмешивается: — Всё было спланировано. Позволить Артуру сорваться в прямом эфире — это способ напомнить народу, что есть кому их защитить, что королевская семья крепка и сильна.

Габриэль чешет затылок: — Они собираются продолжать в том же духе еще четыре дня? Да они вымотаются прежде, чем бросят вызов Злу.

Они рассуждают об этом почти буднично, словно видеть такую резню — в порядке вещей, в то время как я превратилась в комок дрожи. В моем сознании прокручивается каждое действие: холодность, с которой он проигнорировал мольбы этих людей, жестокость, с которой он убивал их по одному, и апатичное безразличие, с которым ушел.

Как… как это может быть тот же Артур, которого я знала?

— Эй. — Габриэль касается моей ноги рукой. Поднимаю на него взгляд и вижу, что он смотрит с беспокойством. — Тебя это впечатлило? Не стоило смотреть всё до конца, принц Артур бывает по-настоящему жесток в бою.

«Артур не жесток. Он заботливый, порой глуповато-ироничный и импульсивный». Вот что мне хочется сказать, вот что мне хочется прокричать. Но у меня нет сил, потому что мне он никогда не показывал ту сторону, по которой его, кажется, знают все. Мне он никогда не демонстрировал, во что превращается с мечом в руках. Мне он никогда не рассказывал, как его заставляют убивать.

Вот что имел в виду Эдоардо. Анна и глазом не моргнула на Арене, оставаясь бесстрастной перед лицом этих смертей. Я же едва могу прийти в себя.

— Спорим, теперь ты будешь смотреть на него иначе. Такое действие он оказывает на всех, кто видит его в бою впервые.

Моргаю, заставляя себя казаться равнодушной, как и остальные, но чем больше я слышу их комментарии, тем сильнее леденеет кровь в жилах. Встаю и иду в туалет, чувствуя, как желудок сводит судорогой. Открываю кран, даю воде стечь несколько секунд, затем пару раз ополаскиваю лицо и всматриваюсь в свое отражение.

Побледневшее лицо, расширенные зрачки, прерывистое дыхание. «Это правда был он?»

— Тебе лучше было не смотреть, Лавиния.

Резко оборачиваюсь. Вирджиния прислонилась к дверному косяку; она протягивает мне полотенце, которым я промакиваю лицо и лоб.

— Я в порядке, — лгу я.

— Конечно… Тогда почему у тебя такой вид, будто ты сейчас выплюнешь собственную душу? — парирует она. — Что тебя шокировало больше всего?

Вздыхаю. — Не знаю… — Запускаю руку в волосы. — Всё, наверное? То, как их заставляют кромсать друг друга, например. Разве это не абсурд? Как вы это принимаете? От одной мысли кожа покрывается мурашками. Боже, они же умоляли его, и…

Вирджиния выгибает бровь. — И Артур всё равно их прикончил, не колеблясь. В этом же суть, не так ли?

Опускаю взгляд в пол, глубоко вдыхая. Мысли накладываются одна на другую. Возможно, Эдоардо прав, возможно, я не соответствую этому миру, недостаточно сильна, чтобы наблюдать за бойней, как за обычным матчем по регби. Возможно, Анна принимает это лучше меня. Возможно, она… заставляет его чувствовать себя менее судимым.

— Не вини себя, Лавиния. Твоя чувствительность — это дар, поверь мне. Ты не должна её прятать или пытаться превратить во что-то, что тебе не принадлежит.

Приоткрываю губы, но слова умирают на языке. Мне хочется выплеснуть вихрь эмоций, терзающих меня; хочется сказать ей, что дело не только в чувствительности: моя вселенная — другая, в ней совершенно иные принципы. В моем мире любой бы содрогнулся, увидев подобное зверство в прямом эфире, а здесь это норма, здесь даже заключают пари и ставят деньги на исход.

Вздрагиваю, когда её пальцы с нежной заботой касаются моей спины. — Мы так привыкли видеть казни, публичные наказания и стычки на грани безумия, что уже не осознаем, насколько это неправильно. И это нехорошо, поэтому я очень тебе завидую, Лавиния, за то чистое сердце, которое ты проявляешь в любой ситуации.

«Завидует мне?» В её глазах светится искренность, которая согревает мне душу. Тонкие черты лица, добрые слова и нежный голос. Благодарно сжимаю её руку, и прежде чем я успеваю ответить, в дверях появляется Джесс.

— Девочки, нам пора на «пост-Арену». Вы идете?

Вирджиния кивает. — Сейчас будем.

Меня снова накрывает смятение, и она это тут же замечает. — Если не можешь, иди в свою комнату. Я что-нибудь наплету Даме, сделаю твою часть работы, проблем не будет. По крайней мере, пока ты не привыкнешь.

Решительно качаю головой: только лишних слухов мне не хватало, моя личность снова окажется под вопросом.

— Я с тобой, — заверяю я её. Пару раз хлопаю себя по щекам, прежде чем выйти в коридор. Остальные девушки молча следуют за нами. Мы входим в здание дворца и спускаемся в подземелья, которые я узнаю мгновенно. Но вместо того, чтобы повернуть направо, к камерам, Вирджиния сворачивает налево. Перед нами возникает еще один пролет винтовой лестницы.

Спускаемся еще ниже, темноту разгоняют лишь слабые огоньки факелов на стенах. Иду по узкому мрачному коридору, пока не упираюсь в арочные ворота. Гвардейцы открывают их, и у меня перехватывает дыхание. Я узнаю это место сразу.

Арена.

Обширная боевая площадка залита кровью. Это единственный оставшийся след — тела осужденных уже убрали. Мне не требуется много времени, чтобы понять, в чем заключается наша задача. Гвардейцы вручают нам ведра со всем необходимым для уборки. Отбеливатель, аммиак, моющее средство для полов, горячая вода, перчатки и гора тряпок.

Запах смерти, пропитавший всё вокруг, бьет в нос, и я едва сдерживаю тошноту. Следую за девушками, беру тряпку и моющее средство, начинаю возить по полу. Взад и вперед, глаза щиплет от подавляемых слез, а желудок сводит судорогой.

Смех, доносящийся сверху, нарушает тишину. Подняв голову, я замечаю, что они всё еще сидят в своей защищенной ложе, безразличные к только что закончившейся бойне: Король, доведший собственных сыновей до крайности; Жрецы, решившие добавить еще осужденных, чтобы затянуть схватку и сделать её более «зрелищной». Те самые люди, что насаждают эти глупые и бессмысленные правила.

— Сначала я испугался, что Артур забыл, как сражаться, — скалится один из Жрецов. На нем прямоугольные очки и нелепая белая шапка, нахлобученная на лоб.

Король Давид довольно ухмыляется: — Он только разогревался. В конце концов, чтобы принять такой вызов, который мы увидели, нужна концентрация.

— Доведение их до предела выносливости всегда работает, — парирует Жрец. — А если не работает… мы прекрасно знаем, что делать, верно?

Король Давид довольно смеется, почесывая подбородок. Я сжимаю тряпку в руке так сильно, что всё моющее средство выплескивается на пол.

Другой Жрец, лысый мужчина с посохом, вступает в спор: — Нам достаточно подвергнуть опасности Эдоардо, и он убьет любого; он способен в одиночку выстоять против пятидесяти человек, лишь бы защитить брата.

Вскакиваю как ошпаренная, гнев застилает разум с такой скоростью, что я теряю рассудок. Руки дрожат от желания затащить их самих на эту пропитанную кровью арену. Мне хочется задушить их за эти позорные речи.

— Простите! — вскрикиваю я.

Глаза всех присутствующих, включая гвардейцев и придворных девушек, устремляются на меня. Король и Жрецы смотрят сверху вниз, пораженные тем, что кто-то столь низкого ранга посмел их побеспокоить. Смотрю на них с ненавистью, подавляя порыв осыпать их оскорблениями.