Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

Дама жестом велит одной из них закрыть дверь. — Ты просто не можешь не искать неприятностей, верно? Тебе не стоит играть с принцем Эдоардо, он может превратить твою жизнь здесь в ад.

— Но это он начал! Если бы не его идиотские поиски…

Она прикладывает указательный палец к губам, приказывая мне замолчать. Я умолкаю. Она подходит и садится на край кровати. Одна из девушек держит поднос с едой; Дама велит ей подать его мне. Аромат блюд щекочет ноздри — я ничего не ела с тех пор, как она покормила меня тайком. Желудок урчит при виде порции дымящегося риса. Беру ложку, подношу к губам, но рис слишком горячий, и я обжигаю язык.

— Ай! — вздрагиваю я.

Дама подает мне стакан воды и вздыхает. — Ты не выживешь во дворце, если продолжишь в том же духе.

Хмурюсь. — В каком — «в том же»?

— Тебе не понять. — Она качает головой. — Тебе нужно держаться подальше от принцев.

— У принца Эдоардо явные проблемы с личност…

— Тсс! — Она бросает на меня испепеляющий взгляд. — Здесь даже у стен есть уши. Не ввязывайся в дела принцев. Рискуешь сгореть дотла. То, что я видела раньше, мне совсем не понравилось.

— Но это Эдоардо…

— Я говорю об Артуре. Он давно не давал воли своему гневу, он обещал мне, что больше не потеряет контроль. Но… появилась ты, он нашел тебя в таком состоянии и лишился рассудка. Я своими глазами видела, как он ломал кости тюремщикам, одну за другой, без малейшего колебания. И что хуже всего — их крики доставляли ему удовольствие.

Ложка выпадает из моих рук и со звоном ударяется о поднос. Когда мы были в моем мире, я помню, он действовал импульсивно, если кто-то причинял мне боль. Например, он избил полицейского без моего ведома. Но я никак не ожидала такой убийственной ярости. Чувство вины пожирает меня. — Что же мне делать? Выпустите меня отсюда, я буду держаться от него подальше… я…

Мысль о том, что я больше никогда его не увижу, сжимает желудок, но осознание того, что я — причина той тьмы в его глазах, ужасает меня.

Горькая, ироничная усмешка срывается с её губ. — Выпустить тебя из дворца? Артур этого никогда не позволит. И больше всего меня пугает наказание, которое завтра наложат на него Жрецы. Он не сможет уклониться от их требований. Отвечать за свои проступки перед этими существами, этими паразитами — последнее, чего бы он хотел.

— Разве нельзя ничего сделать? Король? Кто-нибудь?

— Король? Сейчас у Артура больше власти, чем у Короля. Я же не значу ничего — я могу распоряжаться жизнью внутри дворца, но за его пределами у меня нет влияния. — Она встает, разглаживает юбку. — Завтра будет видно.

Я моргаю, желудок сжимается, голод исчезает. Он не должен был спасать меня, если ставки так велики, не должен был… делать ничего из этого.

— Ты можешь помочь ему, не влипая в неприятности и, прежде всего, держась от него подальше, — произносит она, выделяя последние слова. — Ты должна постараться всеми силами, потому что он этого явно делать не станет.

Я встаю, чтобы проводить её к двери, но она жестом велит мне оставаться на месте.

— Как только тебе станет лучше, вернешься в свою комнату. Ты уж точно не можешь оставаться в постели принца Артура, Лавиния.

В постели… Артура? Я только хлопаю ртом, растерянно оглядывая комнату. Придворная дама выходит вместе со служанками, дверь за ними закрывается. Это его комната? Я не обращала внимания ни на что вокруг: ни на изысканные люстры, ни на бесконечные зеркала, что вдвое выше меня. Поднимаю голову: окна выходят прямо в королевский сад, солнечный свет отражается от пустых стен. Переставляю поднос на тумбочку и опускаю голову на подушку — значит, это его кровать. Такая широкая, что здесь поместились бы десять человек. Вдыхаю аромат, которым пропитаны белые простыни, и закрываю глаза.

— Зачем он всё это делает? — шепчу я сама себе.

Остаток дня я провожу в одиночестве. Изредка заходит дворцовый врач, чтобы проверить показатели и дать таблетки. От одной из них голова становится такой тяжелой, что глаза закрываются сами собой, и я проваливаюсь в глубокий сон.

Не знаю, сколько я спала, но, когда открываю глаза, рядом со мной лежит Артур. Я мгновенно деревенею. Его глаза закрыты, ладони под щекой, лицо — само ангельское спокойствие. Он расслаблен, черты лица такие мягкие, что та его версия, которую я видела в тюрьме, кажется нереальной. Его грудь мерно вздымается и опускается под моим неподвижным взглядом. Я любуюсь его полными губами, густыми ресницами и безупречной кожей.

— Зачем ты так рискуешь ради меня? — шепчу я едва слышно.

Непослушный локон падает ему на лоб, и я протягиваю руку, чтобы поправить его. Убираю его наверх, мои пальцы скользят по мягким волосам. Я замираю, коснувшись ладонью его щеки.

— Мы давно не были так близки… с тех пор, как были в моем мире, — бормочу я. Мы отдалялись, ранили друг друга, сталкивались лбами. Но стоило кому-то нарушить наши три правила, и он стал прежним. С той лишь разницей, что эту его неуправляемую и яростную сторону я никогда раньше не видела.

Убираю руку и кладу её на узкую полоску матраса, между нами. Артур вытягивает руку, берет мою ладонь и возвращает её на прежнее место — к своей щеке. Он всё еще погружен в сон и не осознает, что делает.

Я глажу его по щеке, очарованная мягкостью кожи и его обволакивающим ароматом. Этот момент кажется настолько сюрреалистичным, что в глубине души я жажду оказаться в другом месте. «Если бы мы только были в моем доме, одни, как раньше».

— Надо же, «никто не смеет тебя касаться», Ваше Высочество… — я играю с прядью его волос, накручиваю на палец и убираю за ухо. Вздыхаю — лучше мне уйти. Если он проснется, то наверняка не даст мне покинуть комнату, а я явно не могу здесь оставаться.

Смотрю на него в последний раз, затем переворачиваюсь и сажусь. Ноги на полу, ступни касаются холодного паркета. Бросаю взгляд на капельницу — она уже закончилась. Отсоединяю её от руки, но когда пытаюсь встать, меня рывком тянут назад. Матрас прогибается под моим весом.

Затаив дыхание, я смотрю в медовые глаза, которые сверлят меня сверху вниз. Артур навис надо мной, пригвоздив к постели своими руками; золотистые кудри щекочут мне лоб. Я не могу вымолвить ни слова: сердце в горле и пылающие щеки говорят сами за себя. Он проводит рукой по моей щеке с медленной нежностью, спускается пальцами ниже и отодвигает ткань пижамы, обнажая плечо. Он наклоняется, и его губы касаются моей кожи, вызывая тысячи мурашек.

Затем, словно этого мало, он перемещается губами к мочке уха, и его дыхание щекочет шею. — Тебе можно касаться меня всегда, Лавиния. Я думал, уже объяснил это тебе, — выдыхает он. Сжимаю простыню пальцами, чувствую, как лицо горит. Пересохшее горло не дает вымолвить ни слова; я вздрагиваю, когда он слегка прикусывает мое ухо. Он находит мои ладони и переплетает со своими, крепко сжимая. Глубоко вздыхает, будто всё это время сдерживался.

— Ты такая сладкая, — мычит он, утыкаясь губами в мою шею. Закрываю глаза, пока он поглаживает большим пальцем тыльную сторону моей ладони.

Он поднимается губами выше, до самой щеки. — Никто не причинит тебе боли. Он прижимается губами к моей щеке и замирает на время, которое кажется вечностью. Затем отстраняется и смотрит на меня с сияющей искрой в глазах. — Никто, Лавиния.

С трудом сглатываю, прочищаю горло. — Я… я в порядке, — шепчу я сорвавшимся голосом. — Врач осмотрел меня, ничего серьез…

— Он ранил тебя. Я уже говорил, что мне это не нравится. — Искренность в его глазах выбивает почву у меня из-под ног.

— Ты из-за этого подверг себя опасности, верно? Завтра утром встреча со Жрецами, что ты скажешь? О чем они тебя спросят? — Мои страхи льются бурным потоком, но он улыбается. Ложится рядом, выпуская меня из своих объятий.

— Кто наплел тебе всё это? — спрашивает он забавленным тоном. — Ты быстро освоилась во дворце, поздравляю.

Я сажусь. — Сейчас не время шутить. Что ты скажешь? И обо мне тоже… Они узнали, что у меня нет личности, увидели, что мои отпечатки никому не принадлежат.