Коронуй меня своим (ЛП) - Зандер Лив

Она снова смотрит на меня.

— Я понимаю, Вейл. — Голос ломается на моем имени. Имени, которое я дал себе сам, но то, как она его произносит… будто оно стало чем-то более личным, чем любое другое слово. — Я сострадаю твоему страху. Я осознаю тяжесть скорби. Но то, что я понимаю причины твоего отказа, не значит, что я его поддерживаю. Не тогда, когда цена этого… — она обводит рукой кладбище, дворец за ним, все вокруг. — Это. Все это.

За ребрами что-то дергается — нутряное, уродливое чувство, точно чья-то рука обхватила мои сердечные струны и выкручивает их.

— Что ты хочешь этим сказать?

Она еще сильнее обнимает себя за плечи, на лице отражается внутренняя борьба. Ее взгляд падает на грязь под ногами, затем переходит на соседнее надгробие и, наконец, неохотно возвращается ко мне.

— Может, ты был прав, — шепчет она. — Может, нам стоит развестись.

Очередной рывок, останавливающий кровь в моем сердце, пока она не остывает до привычного онемения прожитых лет.

— Прошу прощения?

— Если я не могу разрушить проклятие, — продолжает она, и кажется, будто каждое слово вырывают из нее силой, — тогда я должна его кормить. А чтобы его кормить, мне нужен муж, — она сглатывает. — Настоящий. Как ты и говорил.

Как я и говорил…

Воспоминание всплывает с тошнотворной ясностью: я сам велел ей найти мужа, которого она сможет полюбить. Смертного человека. Кого-то со сроком жизни и биологической способностью умереть вместе с ней. Это было моим предложением. Моим стратегическим, разумным, идеально логичным советом, данным с холодным изяществом бога, который еще не вспомнил, что такое тоска.

Но теперь я помню. До боли.

Ревность вспыхивает ослепительным пламенем за грудиной, а следом приходит ярость на безликого мужчину, который посмеет занять мое место подле нее.

— Отказано.

Элара издает смешок. Короткий, резкий выдох носом превращается в белое облачко на морозе.

— Ты меня уже любишь?

Я лишь смотрю на нее, слова кажутся до ужаса знакомыми, но лишенными смысла.

— Что?

— Ты отказываешься меня отпускать, — она делает шаг вперед, и могила между нами сужается до предела. — Ты запираешь меня в браке, который заставляет меня смотреть, как гибнет мир. Где здесь любовь?

Давление за грудиной нарастает, точно сжимающийся кулак, вырывая крик из моей груди.

— Ты пытаешься принудить меня!

— Я ни к чему тебя не принуждаю! — Ее голос взлетает вровень с моим, срывается, дрожит и снова выравнивается. — Но и я не заставлю себя предаваться любви, какой бы настоящей и желанной она ни была, когда она стоит мне моей совести.

— А чего она будет стоить мне? — Это слово вырывается из меня, хриплое и рваное, отскакивая от земляных стен и пугая ворону на соседнем дереве. — Я бы умер за тебя! — голос звучит глухо, надломленно. — Если бы мог, я бы умер за тебя.

Тишина растягивается между нами, словно сама ночь затаила дыхание.

Затем Элара выдыхает. Медленно. Размеренно.

— Умереть за кого-то легко, — слова звучат тихо, почти ласково. И от этого они еще страшнее. — Ты знаешь это лучше всех, — она жестом указывает на меня, на все мое существо, на каждое сухожилие и кость. — Ты собирал их души. Матерей, что бросались на колыбели. Солдат, что подставлялись под мечи. Стариков, что отдавали последний кусок хлеба и говорили, что им достаточно. — Пауза. — И я это знаю, потому что именно я зарываю то, что ты оставляешь после себя.

Ее глаза смотрят в мои, твердо и не мигая.

— Мы оба знаем, что умереть — легко. Это один миг. Одно решение, и… все кончено. Тебе никогда не придется нести тяжесть того, что будет после, — она склоняет голову набок. — А вот жить для кого-то? Просыпаться каждое утро, даже когда больно, даже когда не представляешь, как идти дальше? — Уголок ее рта дергается. — Попробуй-ка это. Если хочешь меня впечатлить.

В груди что-то трещит. Не сердечные струны. Что-то более глубокое. Что-то… в самом основании.

— А если родится ребенок, — говорю охрипшим голосом. — Наш ребенок. Я буду любить его. Буду держать на руках. Буду смотреть, как он растет, спотыкается и становится чем-то необыкновенным, а потом в один день — в один день, Элара, — я увижу, как он умирает. А потом его дети. И…

— Прекрати.

Слово звучит твердо, но не жестоко. Элара протягивает руку и прижимает испачканную в земле ладонь к моей груди, прямо над тем местом, где ноют струны.

— Каждое надгробие здесь — это след того, кто дорожил бы тем, чего ты боишься, — она цепляется пальцами в ткань моего плаща. — Где-то на кладбище лежит женщина, которая так и не увидела внука. Отец, что умер за зиму до свадьбы дочери.

Дрожь прошивает грудину, такая острая, что я невольно вздрагиваю.

— Элара…

— Они бы отдали все на свете, чтобы просто увидеть один нетвердый первый шаг. Чтобы почувствовать в ладони выпавший молочный зуб. Посмотреть, как их ребенок безумно, глупо влюбляется. — Грубая и мозолистая, ее ладонь скользит вверх по сухожилию на шее и обхватывает мою челюсть. — Вчера во время игры в снежки ты выглядел таким счастливым. Ты был… счастлив?

Моя челюсть движется. Я даже не помню, когда в последний раз был так счастлив, если вообще был.

— Да.

— Ничего бы этого не случилось, если бы ты отверг радость из-за печали о том, что снег в конце концов растает. — Слезы прокладывают дорожки в грязи на ее щеках, но голос не дрожит. — Нельзя получить любовь, не приняв горе. Боль — это цена, которую мы платим за жизнь. И если ты не готов платить, тогда, может… — Ее вторая рука находит обнаженный изгиб моей грудины, пальцы скользят под кость, прижимаясь к исходящему оттуда жару. — Тогда, может, ты и правда труп. Существуешь, да. Но не живешь.

Слова не просто задевают. Они вскрывают. Они проходят сквозь сухожилия и мышцы, сквозь древнюю кость и божественную мощь и находят то мягкое, трепещущее сердце, что сбивается с ритма в груди.

Выдернув лопату из земли, она поворачивается ко мне спиной и снова вонзает железо в грунт.

— Мне нужно закончить.

Я стою неподвижно, как мертвец. Звук лопаты, вгрызающейся в землю, отдается в подошвах, поднимается по лодыжкам, голеням и оседает в костном мозге, точно погребальный гимн.

Я стою в своей собственной могиле.

Глава двадцатая

Элара



Что-то щекочет мои волосы. Это слабое, ритмичное поглаживание. Легкое, как перышко. Едва ощутимое.

Оно вырывает меня ото сна так, как рассвет вытягивает туман из озера. Медленно. Постепенно. Возвращается одно чувство за другим. Сначала осязание. Затем тихий выдох — чужое дыхание. Следом доносится аромат гвоздик, вплывающий в ноздри с нотками земли и снега.

Я открываю глаза.

Вейл сидит на полу подле моей кровати, прислонившись спиной к раме, его длинные ноги согнуты под немыслимыми углами. Одна рука лежит на колене, а другая осторожно перебирает рассыпавшиеся по подушке пряди моих волос.

Я прочищаю голос от хрипоты сна.

— Как давно ты здесь?

Он продолжает медленно и рассеянно распутывать колтуны, глядя на меня зелеными глазами, в которых для одного утра скопилось слишком много всего.

— Какое-то время.

Я вглядываюсь в его лицо. Бледное. Под ресницами залегли тени. Упрямая линия челюсти кажется мягче обычного, будто ночь прожевала его и выплюнула то, что осталось.

— Хочу, чтобы ты знала, — говорит он низким голосом, и его гравийная хрипотца цепляется за что-то хрупкое, — я не до конца убежден.

— В чем?

Он шевелится, поднимаясь на колени у кровати. Его рука оставляет мои волосы и находит щеку, он обхватывает ее осторожным, дрожащим движением, поворачивая мое лицо к своему до тех пор, пока зелень его глаз не заполняет собой все.

— Ты была права. В той могиле. Во всем. — Его челюсть сжимается, мускул под кожей перекатывается, как перо. — Я должен выбрать сам, пока жизнь не выбрала за меня. И путей всего два.