Преследуемая Хайракки (ЛП) - Силвер Каллия

Она отогнала эту мысль. Снова проверила вход.

Его запах всё еще стоял у нее в легких. Этот инопланетный мускус — густой и теплый, цепляющийся за нее, как дым. Она вдыхала его всю вторую половину дня, с самого момента на поляне, и теперь казалось, будто он осел в ее теле, в ее крови, в ее костях. Каждый вдох возвращал его. Каждый выдох не приносил очищения.

Она пожевала безвкусный паек. Сделала глоток воды, который ничуть не умерил жар, нарастающий в груди. Села, прислонившись спиной к камню, положив оружие на колени, и стала смотреть в темноту за входом, стараясь не думать о том, как он кружил вокруг нее.

Безуспешно.

Сцена на поляне прокручивалась перед ее глазами на бесконечном повторе. Тот момент, когда она почувствовала его появление — покалывание на затылке. То, как джунгли затихли вокруг нее, когда каждая птица и каждое насекомое затаили дыхание. Тень в кустах — мелькнувшая и исчезнувшая. Тяжесть его внимания, давящая на кожу, как жар от открытого пламени.

И ее реакция.

Покажись.

Трус.

Выходи поиграть.

О чем, черт возьми, она думала? Она дразнила его. Бросала ему вызов. Назвала воина Кха'руун трусом прямо в лицо — или в то, что заменяло ему лицо за этим лишенным деталей шлемом. Она стояла на поляне инопланетного острова и брала хищника «на слабо», призывая его прийти и взять ее.

Она сошла с ума.

Это было единственным объяснением. Стресс наконец-то сорвал в ней какой-то стоп-кран, и теперь ею управляли инстинкты, адреналин и голод, которому она отказывалась давать имя.

Она подумала об Арии. Ее младшая сестра восстанавливалась на больничной койке, даже не подозревая, где на самом деле находилась Серафина и чем она занималась. Что бы сказала Ария, если бы могла увидеть ее сейчас? Сжавшуюся в пещере, грязную и измотанную, охотящуюся на инопланетного воина в джунглях, в то время как желание сворачивалось узлом в ее животе при каждой мысли о нем.

Ария бы решила, что она спятила. И была бы права.

Но под страхом, усталостью и ползущей уверенностью в том, что она совершила ужасную ошибку, скрывалась правда, в которой она не хотела признаваться даже самой себе.

Она не хотела возвращаться домой.

Пока нет. А может, и никогда. Жизнь, ожидавшая ее в Лос-Анджелесе, теперь казалась далекой, выцветшей, как фотография, слишком долго пролежавшая на солнце. Счета, работа, бесконечная, изматывающая борьба за то, чтобы удержаться на плаву, пока система пыталась ее утопить. К чему было возвращаться? Всё к тому же. К новым годам наблюдения за тем, как правосудие терпит крах, как страдают хорошие люди, а ее собственная душа медленно каменеет до неузнаваемости.

Здесь же она чувствовала себя живой. Напуганной, измотанной, совершенно не в своей стихии, но живой — так, как не чувствовала себя уже много лет. А может, и никогда.

Она не могла сказать, что это значит. И не была уверена, что хочет это выяснять.

Сон подкрадывался к ней медленно, утягивая за собой, несмотря на все ее усилия оставаться начеку. Веки отяжелели. Голова клюнула вниз, затем резко вскинулась. Оружие скользнуло в руках, и она крепче сжала пальцы, заставляя себя сфокусироваться на темноте за входом.

Но у ее тела были другие планы.

Сон приходил урывками — поверхностный и беспокойный, а затем…

Глубже. Темнее.

Ей приснился он.

Он был над ней. Вокруг нее. Повсюду.

Жар его тела пронизывал ее, словно лихорадка, выжигая мысли, выжигая сопротивление. Его вес вдавливал ее в мох, или в листья, или в саму землю джунглей, и она не могла пошевелиться, не могла дышать, не могла делать ничего, кроме как чувствовать.

Пластины брони скользили по ее коже, когда он двигался — жесткие края и плавные изгибы, инопланетные текстуры, от которых по спине бежали мурашки. Его руки, огромные и когтистые, сомкнулись на ее запястьях и прижали их над ее головой. Она была в ловушке. Беспомощна. Полностью в его власти.

Она перестала сопротивляться.

Его хвост обвил ее бедро — толстый, мускулистый и невероятно горячий — медленно и уверенно раздвигая ее ноги. Она ахнула, выгибаясь ему навстречу; ее тело реагировало без ее разрешения, жар скапливался внизу живота и расползался во все стороны, как лесной пожар.

Его дыхание омыло ее шею, горячее и влажное, а этот низкий рокот провибрировал сквозь его грудь и передался в ее. Тот самый звук, который он издал на поляне. Веселье. Одобрение. Голод.

Она чувствовала тяжесть его внимания, даже не видя глаз. Чувствовала, как он смотрит на нее, изучает ее, оценивает так глубоко, как не способна оценить ни одна плоть. Он видел ее. Всю. Каждый секрет, каждый страх, каждое темное и отчаянное желание, которое она годами пыталась похоронить.

И он всё равно её хотел.

Это осознание прорвало в ней что-то. Плотину, о существовании которой она даже не подозревала. Внезапно она уже прижималась к нему, напрягаясь в его хватке — не для того, чтобы вырваться, а чтобы стать ближе. Чтобы почувствовать больше. Чтобы взять всё, что он предлагал, и к черту последствия.

Его рокот стал глубже. Хватка на ее запястьях усилилась.

А затем его шлем опустился к ее шее, и она почувствовала прикосновение к своему горлу — губы, зубы, или и то, и другое, и…

Она проснулась, хватая ртом воздух.

Сердце колотилось о ребра. Кожа под броней горела, раскрасневшаяся и сверхчувствительная, каждое нервное окончание было обнажено и ныло. Ее дыхание вырывалось рваными хрипами, которые эхом отдавались от каменных стен пещеры.

Она изнывала. Была пуста. Тело пульсировало от потребности настолько острой, что это причиняло почти физическую боль; возбуждение билось между бедер в такт ее бешеному сердцебиению.

Она отстраненно осознала, что био-броня отреагировала на ее возбужденное состояние. Она слабо пульсировала на коже, подстраиваясь под ее температуру, частоту сердечных сокращений и химические сигналы, наводнившие систему. Она знала. Броня знала, о чем она мечтала, чего хотело ее тело, чего она…

И внезапно она всё поняла.

Интеграция. То, как обострились ее чувства за последние недели. То, как его запах бил по ней, словно наркотик, проникая в кровь, заставляя ее тело реагировать так, как ее разум не разрешал. То, как она видела его во сне, как изнывала по нему, как хотела его с отчаянием, которое казалось одновременно и чуждым, и знакомым.

Броня не просто защищала ее. Она ее готовила.

Маджарины спроектировали ее именно так. Хийракки об этом знали. Они надели эту штуку на ее тело и позволили ей перекраивать ее изнутри, делая ее восприимчивой, делая ее готовой, меняя ее для связи с одним из их воинов.

Реакции, сказала Морган. Вы поймете, когда в этом возникнет необходимость.

Теперь она всё поняла.

Они ей не сказали. Морган ей не сказала. Никто не спросил, хочет ли она, чтобы ее меняли.

Вспыхнул гнев — горячий и яркий. Ей следовало сорвать с себя эту броню. Отказаться играть в их игры, отказаться позволять им манипулировать ее телом, заставляя его хотеть того, чего не выбирал ее разум.

Но даже когда эта мысль сформировалась, она почувствовала скрывающуюся под ней правду.

Броня не создавала этого желания. Она лишь усилила то, что уже было там. То притяжение, которое она почувствовала с того самого момента, как увидела его на хребте. Тот жар, что скапливался у нее в животе, когда она вдыхала его запах. То, как ее тело реагировало на его присутствие — словно оно узнало его, словно оно всё это время ждало именно его.

Броня сделала ее восприимчивой. Но само желание принадлежало ей.

И это было хуже всего. Это была та часть, которую она не могла простить.

Она всё равно его хотела.

— Нет, — прошептала она. Ее голос сорвался и прозвучал едва слышно. — Нет.

Она прижала основания ладоней к глазам, пытаясь прогнать образы. Жар его тела. Его тяжесть. То, как она выгибалась в его хватке, словно хотела, чтобы ее удерживали, хотела, чтобы ее взяли, хотела…