Коронуй меня своим (ЛП) - Зандер Лив

— Вейл, — повторяет он, а затем тихо кашляет. — Это место, а не имя. [прим. пер. Vale (англ.) — долина, отсылка к 1 части дилогии.]

Это вырывает у меня смешок, невольная искра юмора согревает скованное горло.

— Как ты себя чувствуешь?

Он слегка шевелится и морщится.

— Лучше.

Это слово ложится на душу как мед, заставляя надежду вспыхнуть прежде, чем я успеваю взять ее на поводок.

— Больно?

Он моргает, глядя в потолок.

— Не так, как было, — медленно говорит он. — Меньше зуда. Меньше… — Его кадык дергается. — Меньше всего.

— Твое ухо? Оно больше не чешется?

Дарон качает головой.

— Нет, — он двигается, слегка хмурясь, когда кости упираются в матрас. — Помоги мне сесть. Если мне придется смотреть на этот потолок еще хоть час, я умру от скуки раньше, чем меня заберет болезнь.

Кивнув, я поднимаюсь и сажусь рядом.

— Хорошо. Только осторожно.

Я просовываю руку ему под лопатки — его тело легкое, как охапка сухой растопки, — и подсаживаю его выше на подушки. Он ахает, руки бесполезно дергаются, прежде чем снова замереть.

— Лучше. — Он смотрит на меня, изучая мое лицо с пугающей проницательностью. — Помнишь, ты спрашивала, похожа ли на особу королевской крови? — Его дыхание сбивается, но он все равно ухмыляется. — Ты сказала, что продала бы мои руки королю. Святые, Элара, теперь ты сама королева, а мои руки стали довольно бесполезными. — Рот Дарона дергается, улыбка становится еще шире. — Я даже не смогу стать твоим стражником и отбиваться от врагов черствой коркой.

Тихий смех срывается с моих губ, а в глазах начинает мутнеть от непролитых слез.

— По крайней мере, ты не потерял остроумия. Это уже больше, чем есть у большинства стражников.

Его улыбка угасает, сменяясь чем-то более мягким, и в морщинках у глаз поселяется тихая тоска.

— Ты напоминаешь мне отца, — шепчет он. — Особенно когда говоришь так прямо.

Упоминание о нем отзывается внезапной острой болью в центре груди.

— Я скучаю по нему.

— Я тоже. Помнишь урожай перед великими заморозками? Тот год, когда я съел слишком много засахаренных яблок?

Я моргаю, и воспоминание невольно всплывает сквозь пелену горя.

— Тебя стошнило по дороге домой.

— До этого, — поправляет он. — Я устал. Ноги были слишком короткими, чтобы поспевать за толпой. Отец не сказал ни слова. Он просто подхватил меня и посадил на плечи. — Он зажмуривается, словно усиливая воспоминание. — Я помню запах его пальто: трубочный табак и мокрый фетр. Я уснул там, высоко над всеми. Я чувствовал себя… непобедимым. Будто ничто в мире не может коснуться меня, пока он меня держит.

Слеза срывается и катится по щеке.

— Ненавижу, что скорбь — это единственное, что у меня от него осталось.

Большой палец Дарона касается моих костяшек. Прикосновение слабое, но когда он снова открывает глаза, они ясные и горят внезапной, яростной силой.

— Нет, — говорит он, и в его голосе откуда-то берется сила. — Ты все перепутала, старшая сестра. Скорбь — это просто любовь в траурном платье. Она копится внутри тебя, потому что человека, которому ты хочешь ее отдать, нет рядом, чтобы ее принять.

Я шмыгаю носом и вытираю лицо рукавом, забыв о королевском достоинстве, которого у меня изначально и не было.

— От этого болит не меньше.

— Боль — это хорошо, — он издает сухой, дребезжащий звук, подозрительно похожий на смешок. — Она напоминает нам, что мы живы, верно?

Слова ложатся мягко, но при этом обжигают. Я не уверена, что мальчик, чей голос еще даже не до конца сломался, должен так мириться с мукой как со спутницей.

Я убираю сальную прядь с его лица.

— Что ж, ящика для тебя пока не будет.

Он снова криво, по-мальчишески улыбается, его губы дрожат от напряжения.

— Не в этот раз, — шепчет он.

Глава девятая

Элара



Леса за дворцом не любят гостей.

Тропы здесь узкие, а ветви такие низкие, словно подначивают тебя споткнуться о полуразрушенное надгробие какой-нибудь забытой могилы. Где-то вдалеке ухает филин, обращаясь к луне, но тут же замолкает, будто жалея, что выдал себя.

Хорошо.

Тишина — это то, что мне нужно.

И покой, хотя за последние два дня я усвоила, что Смерть слушает мои призывы с тем же энтузиазмом, с каким мул внимает командам, то есть когда ему вздумается.

Я останавливаюсь на небольшой поляне, где ветви расступаются ровно настолько, чтобы лунный свет ложился на ствол поваленного дерева серебряной вуалью. Полагаю, мой муж занят более насущными делами. Например, собирает души тех, кто умирает от мора, существующего лишь потому, что он питал странную слабость к этому чертову проклятию.

С очередным вдохом в легкие проникает сырой холод. А вместе с ним и древесный подтон с нотками абрикоса и ореха. Я так и знала!

Двигаясь вдоль гнилого ствола, я высматриваю в тенях черные шляпки пепельных сморчков. Чтобы унять дрожь в пальцах, как говорила мама, прежде чем сморщить нос при виде скудного выбора сушеных трав на кухне, хотя…

— Была ли хоть одна история, — раздается из тени рядом со мной, — о том, как молодая женщина отправилась ночью в лес в разгар чумы и голода, одна, и это закончилось хорошо?

Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к темноте, постукивая ногтем по короне с глухим лязгом.

— Временно бессмертна, помнишь?

— Как и я, хотя и более основательно. — Вейл прислоняется к стволу древнего дуба. Полог из прелых листьев и корявых сучьев надежно скрывает его от луны. — И все же однажды я упал в этом обличье с высокой скалы. Разбил столько костей, что не счесть, но это было лишь вполовину так паршиво, как щепки, что выходили вместе с кровью из моего нутра. — Скрестив руки на жилете, он поднимает одну ногу, упершись подошвой сапога в дерево. — Опыт, которого я не пожелаю никому. И меньше всего — моей дорогой жене.

Я отвечаю ему самой сладкой из своих улыбок.

— Довольно добрые слова для того, кто всего пару недель назад твердо вознамерился отправить меня на казнь.

Вейл оглядывает меня своим привычным расчетливым взглядом и вздыхает.

— Что ты здесь делаешь?

— Ищу грибы. Ищу мужа, — я делаю шаг к нему, грязь чавкает под сапогами. — Ты опоздал.

Его губы искривляются в тонкой усмешке.

— Опоздал на что?

— На ужин, — я пожимаю плечами. — Из всех трудяг-мужей на свете ты, по идее, должен больше всех стремиться домой, чтобы дать отдых своим костям.

Усмешка исчезает, стирая с его лица всякое подобие веселья.

— Чего ты хочешь, Элара?

— Кто сказал, что я чего-то хочу?

— О, прошу, неужели ты думаешь, что я так плохо знаю свою жену? — Вейл отталкивается от ствола. Он делает медленный шаг вперед, но остается под темной защитой дуба. — Ты становишься такой болтливой только тогда, когда считаешь, что уже выиграла спор, — говорит он, и его голос — низкий сухой скрежет — заставляет волоски на руках встать дыбом. — Эта твоя коварная улыбочка? Мы оба знаем, что это насмешка. Так что я спрошу снова, пока мне не стало скучно и я не ушел беседовать с мертвецами… чего ты хочешь?

Какая бы дрожь ни подступала к горлу, я ее проглатываю.

— Я хочу увидеть тебя.

Глаза Вейла вспыхивают.

— Ты меня видишь.

— Тебя настоящего, — я подхожу ближе, осторожно, стараясь не наступать на тень дерева и оставляя луну между нами. — Покажи мне Смерть.

Вейл бросает взгляд на светлую поляну, затем снова на меня, недовольство сводит его челюсть.

— Мы уже говорили об этом, — он отворачивается, и тени, кажется, впитываются в его черные штаны. — У меня нет времени на семейные дрязги, будто…

— Это не дрязги! — кричу я ему в спину, чувствуя, как пульс учащается. — Это желание.

Его сапог замирает на полпути, он медлит секунду, а затем резко оборачивается. Черная прядь падает на лоб, взгляд становится тяжелым.