Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

— Мы выдвинули отряды исключительно ради вашей личной безопасности, Величество. Не вмешайся мы в ту секунду — и кто знает, в каких казематах сейчас гнило бы ваше тело.

— Что-то я не припомню, чтобы нижайше вымаливал у вас содействия, Верховный жрец.

На его губах расплывается порочная улыбка:

— Мой священный долг — предвосхищать любые нужды вашей короны, и я обязан оберегать вас даже от ваших собственных необдуманных шагов. Понимаете ли… в народе вовсю ходят нехорошие толки.

Сжимаю челюсть до хруста, прошивая его уничтожающим взглядом:

— Вы что, сука, вздумали мне угрожать?

Он взрывается громоподобным, издевательским хохотом, делая шаг ко мне и по-хозяйски перехватывая деревянный посох. Искусственный свет походной лампы яркими бликами режет глаза, отражаясь от серебряного корпуса часов на его запястье.

— И как же я, по-вашему, смею вам угрожать? Величество, не извольте забывать, на каком незыблемом порядке зиждется это королевство. Более того, позвольте мне слегка освежить вашу память: если подданные заподозрят, что их новый государь слишком слаб и малодушен, чтобы сойтись лицом к лицу с врагом — ведь вы так и не соизволили выдержать Три испытания… — Он картинно выгибает брови с фальшиво-сокрушенной миной на лице. — Что ж… тогда Совет будет вынужден искать иные решения для блага нашей державы.

Искры шкурного, садистского удовольствия полыхают в его глазах.

— Только не говорите мне, будто вы убиваетесь по этой Придворной даме? На неё и так клейма негде было ставить, она была приговорена к плахе, так что днем раньше, днем позже — какая, к черту, разница? Для изменников родины поблажек не существует, вы и сами это прекрасно знаете. Народ неотрывно созерцает нас и вершит свой суд.

Он с силой опускает ладонь прямо на мою рану, применяя легкое, но точечное давление, которое заставляет меня до крови прикусить щеку изнутри, чтобы не издать позорного стона.

Его манифест предельно ясен, хоть и завуалирован под фальшивый этикет дежурной учтивости. Эта тварь смотрит на меня с удушающим омерзением. В его глазах я — лишь плебейская, ничтожная пешка, которую он вынужден двигать по доске, и если я стану помехой, он без секундного колебания сотрет меня в порошок.

Наше противостояние безжалостно прерывает появление запыхавшегося гвардейца:

— Ваше Величество, наши отряды перехватили Лавинию Лайен! Девчонка в одиночку металась по лесной чаще. Мы произвели личный досмотр. Прикажете конвоировать её в казематы замка?

Упорно, не отрывая уничтожающего взгляда от Верховного жреца, я отчеканиваю жесткий приказ:

— Нет. Готовьте эшафот и подайте мне мой меч.

Артур

Чувствуя, как мышцы ног выжигает острая боль, я лихорадочно ношусь по лесу, но вокруг нет ни единого её следа. В полнейшей панике я сантиметр за сантиметром прочесываю эту проклятую чащу. Где она, блядь, затерялась? — Лавиния! — ору я во всё горло, и мой дикий голос отчаянным эхом бьется о вековые стволы деревьев. — Лавиния!

Мне плевать на собственную безопасность, плевать, что я демаскирую себя перед патрулями гвардии или поднимаю слишком много шума. Единственное, чего я жажду всеми фибрами души, — это увидеть её рядом, пусть даже она будет в бешенстве, пусть захлебывается лютой ненавистью ко мне и желает мне скорейшей кончины… Мне наплевать, я просто хочу, чтобы она была со мной.

Элайджа на полной скорости летит мне навстречу:

— Это её вещи. — Он протягивает мне куски ткани — её одежда разорвана в клочья, словно на девочку с дикой жестокостью набросился дикий зверь. Плотное кольцо удушающего страха сжимает мне горло, не давая сделать глоток воздуха, пока я из последних сил пытаюсь удержать равновесие и не рухнуть на землю.

Судорожно сжимаю эти лоскуты в пальцах:

— Где… где ты их отыскал?

Он резко указывает рукой на запад, и мы оба срываемся с места, не оборачиваясь назад.

— Сюда, за мной! — кричит он на бегу; винтовка болтается за его плечами, а бинокль бьется о грудь. Сокращая расстояние, я начинаю отчетливо различать на сырой траве новые обрывки её платья.

Чем дальше я продвигаюсь в глубь леса, тем более чудовищные картины рисует мой воспаленный разум.

Элайджа сбавляет ход и застывает как вкопанный: следы обрываются прямо здесь, но вокруг нет ни единого золотистого волоска Лавинии. Прижимаю ладони к вискам, колени подкашиваются, и я заживо проваливаюсь в самую абсолютную, парализующую форму страха — ту самую, что намертво крадет твой голос и лишает способности соображать.

— Артур. — Голос Элайджи доносится до меня глухо, словно сквозь толщу воды, будто он находится на расстоянии световых лет. Он опускается на мою высоту, а я тщетно пытаюсь взять в подкорку смысл его речей. — Дыши, просто дыши!

Я что, не дышу? Сухой хрип вырывается из моей груди. Закрываю глаза, делаю судорожный вдох и выталкиваю воздух наружу. Повторяю это трижды, мало-помалу возвращая контроль над собственными рецепторами.

Он опускает ладонь мне на лопатку:

— Мы найдем её, не изводи себя. Она не могла уйти далеко, слышишь?

— Я знаю её суть, она отправилась за их головами… сука! — взрываюсь я громом. — Мне нельзя было спускать с неё глаз, я обязан был…

Внезапный истошный вопль заставляет меня мгновенно оцепенеть. Этот безумный крик я узнаю в любом из существующих миров, этот тембр на глубинном, подсознательном уровне активирует предковую, первобытную часть моего мозга — дикий призыв, от которого невозможно уклониться.

Лавиния. Я не помню той секунды, когда подрываюсь с земли, — моя плоть реагирует на её боль гораздо раньше, чем рассудок успевает это зафиксировать. Несусь так, как не бегал еще ни разу в жизни; скорость настолько бешеная, что мне кажется, будто я парю над землей, начисто забыв об опасности, забыв о страхе, забыв о том, кем я являюсь.

Абсолютно всё на свете теряет малейшее значение.

Сердце готово в щепки разнести грудную клетку, пока я прорубаю себе путь сквозь ветви деревьев.

На этот раз я мертвой хваткой прижму её к своей груди и ни за что не сбегу.

На этот раз я буду на коленях вымаливать у неё прощение, позволю ей бить меня, буду умолять перестать меня бояться и снова посмотрю в её чистые глаза. Потому что девчонка с радужками цвета грозового неба наделена священной властью — сшивать и кромсать моё естество, воспламенять меня и тушить, даровать мне жизнь и обрекать на лютую смерть.

Она делала это… — Пусть горят в самом пекле ада Зло и все его приспешники!

…на протяжении более чем сотни прошлых жизней. Изнанка той картины, что предстает передо мной, мгновенно превращает мою кровь в лед: Лавиния намертво привязана к деревянному столбу, на ней лишь простая белая сорочка, а лицо сплошь залито непрерывным потоком слез.

В долю секунды стальной меч с силой вонзается в её грудь, заставляя её глаза дико расшириться от неописуемой муки и шока.

— НЕТ! — Весь воздух, что оставался в моих легких, диким, хриплым ревом вырывается наружу, раздирая мне горло.

Лавиния судорожно вздрагивает, испуская рваный, надломленный хрип. Её голова безвольно клонится на грудь, пока она делает свой последний вдох. Человек, сжимающий в руке окровавленный эфес меча, в упор смотрит на меня, не в силах поверить в то, что узнал во мне брата. Его пальцы разжимаются, и он в ужасе пятится назад.

Я захлебываюсь в безумных рыданиях, и вся земля вокруг начинает содрогаться в грандиозной, разрушительной катастрофе моей ярости.

Это происходит мгновенно, неуловимо для глаза, но, главное, абсолютно необратимо. Смертоносный переключатель, который больше невозможно вернуть в исходное положение, знаменует собой начало тотального конца. Моя кожа покрывается теми самыми языками невидимого пламени, что дотла выжигают мне сердце, и я созерцаю, как моя вселенная рушится в прах.

— Ни за что на свете я не согласился бы пустить кровь собственному брату. — Провожу ладонью по щекам, кривя губы в безумной улыбке и стирая слезы моей никчемной, тщетной человечности. — Но, брат… ты только что хладнокровно убил мой мир…