Предначертанная королю Пустых (ЛП) - Форд Анджела Дж.

— Это неправда. — Слова вырвались из меня. — Это ложь. Это были демоны…

Он поднял палец.

— Демоны, говоришь? Однако именно ты приказала осмотреть разлом и присутствовала при проверке. Печать цела. Она удержится. Значит, демоны этого не делали. Решение принято. Ты останешься под стражей, пока мы не определим наказание.

Всё тело заледенело, словно я вдруг оказалась где-то вне себя. Этого не могло происходить. Наказание означало казнь. Убийство Матери Разлома было одним из тяжелейших преступлений, за которое карали быстро. Но то, что мою казнь не назначили уже на утро, кое о чём говорило. Для настоящего приговора требовалось участие старых родов: совет должен был собраться и проголосовать. Тиберон никого из них не созвал, и чем бы ни было это дознание, законным судом оно не являлось. Меня просто хотели запереть. И ничего больше. По крайней мере, я на это надеялась.

Меня отвели вниз, во тьму, и заперли в камере. Лязг двери прокатился по каменным стенам и затих. Я осталась одна. В темноте. В холоде.

Я дрожала, слушая, как медленно капает вода, и думала, не придут ли мыши грызть мне ноги. Меня охватило отчаяние. Я отдала Священному дворцу всё. Тело — танцу, ночи — луне, душу — месяц за месяцем. И одного обвинения хватило, чтобы всё это перестало что-либо значить.

Король Пустых решит, что я солгала. Он заиграет свою музыку, а я не приду. Подумает, что я его предала. Я прижала ладонь к груди и со стыдом поняла: больше самой казни меня пугает мысль, что я никогда его больше не увижу. Никогда не узнаю, что ещё его присутствие способно во мне пробудить.

— Газель?

Я вытерла слёзы с щёк. Знакомый голос обещал хоть какое-то утешение. Я подошла к решётке. Сначала появился свет лампы, а затем лицо Верены, её широко распахнутые карие глаза.

— Прости, Газель. Я и представить не могла, что они обвинят тебя.

— Ты ведь мне веришь? Я этого не делала.

— Здесь одеяло, еда и вода. Что тебе ещё нужно?

Я посмотрела — всё действительно лежало сразу за решёткой. Тонкое одеяло, чашка воды, ломоть хлеба. Я не помнила, чтобы они были там раньше, но руки у меня замёрзли, а колени были испачканы от грязного пола, на котором я стояла на коленях. В воздухе чувствовался слабый запах благовоний, как от слишком долго горевшей свечи. Я не понимала ни откуда всё это взялось, ни как это объяснить.

— Оставишь мне лампу? У меня под подушкой спрятана книга. Если сможешь, принесёшь её?

— Постараюсь. Поговорю со всеми, посмотрю, что можно сделать.

Я просунула руки сквозь прутья, нашла её ладони и сжала пальцы.

— Спасибо, Верена. Спасибо.

— Я знаю, ты бы сделала для меня то же самое.

ГЛАВА 8

Я не знала, сколько пролежала там, в непроглядной темноте. Холодные камни глушили звуки, а мороз пробирал меня до костного мозга, как в снежный зимний день. Я свернулась под тонкими одеялами, крепко обхватив себя руками, и мечтала, чтобы они были толще и теплее. Жёсткий выступ впивался в кости, и я уже знала, что потом всё тело будет болеть после такого обращения.

Давным-давно, возможно ещё во времена, когда здесь правила королева, в этих подземельях держали заключённых. Теперь я понимала, почему они могли сходить с ума. Отсутствие света сводило с ума. Я подносила руку к лицу и не видела даже собственных пальцев. Тело дрожало, а этот проклятый кашель мучил всё чаще. На этот раз не до крови, но достаточно, чтобы горло саднило. Я мечтала о тёплых купальнях, о воде с маслом мирры, о том, как разогрею мышцы танцем в большом зале.

А не об этой пытке одиночеством.

Меня разбудили шаги. Я выпрямилась и уставилась на ореол света, настолько благодарная за него, что по щекам потекли слёзы. А следом нахлынула паника. Они пришли казнить меня?

Верена появилась словно ангел. Она поставила фонарь, а я поднялась на ноги и, дрожа, подошла к решётке. По другую сторону лежала целая стопка вещей. Более тёплая одежда. Ещё одно одеяло. Плащ, какие мы носили зимой. Свёртки с едой, сплющенные, чтобы пролезли между железными прутьями. Подушку протащить не удалось, зато спички, свечи и подсвечник поместились.

— Набирайся сил, — прошептала она в полумраке. — Думаю, сегодня тебя отпустят. Ходят разговоры, строятся планы. Все говорят о разломе и боятся. Ты Ведущая Танцовщица. Мы не можем тебя потерять. До следующего обряда не хватит времени подготовить кого-то другого. Скоро ты выйдешь отсюда, потерпи ещё немного.

Я крепко сжала её руки.

— Спасибо, Верена.

— Больше никто не придёт. — Она вздохнула и отпустила меня. — Это не запрещено, просто все боятся, пока командир Тиберон здесь и задаёт вопросы. Он вызывает нас по одной и часами допрашивает. Сейчас он разговаривает с советом. Думаю, они проголосуют и решат, что с тобой делать. Но тогда голосование за новую Мать Разлома придётся отложить.

— До приезда Священной Матери. Если она вообще решит приехать, — закончила я за неё.

— Да. — В голосе Верены появилась горечь. — Но все эти допросы заставляют меня думать, что они не верят в твою вину. Иначе зачем продолжать расследование? Зачем дальше всех расспрашивать?

— Надеюсь, они выяснят, кто на самом деле это сделал. В смерти Матери Разлома было что-то очень неправильное.

У Верены дёрнулась челюсть, а потом в моих руках оказалась книга — та самая, которую я украла из Зала Летописей и спрятала у себя в комнате.

— Я раньше не спрашивала, но где ты была той ночью?

Вопрос, которого я боялась. Я пыталась решить, стоит ли рассказать ей о нём. Об Эйрене, Короле Пустых. Но даже мне самой с трудом верилось в его историю. Поверит ли кто-то ещё? Я сильнее стиснула книгу.

— Верена, я надеюсь, эти истории помогут мне найти ответы. Скоро я тебе всё расскажу. Я собираюсь выяснить, что случилось с Матерью Разлома. На её ладони был символ, рядом — слова, написанные кровью. Тот, кто это сделал, готовился заранее.

— Газель, — тихо сказала она. — Будь осторожна.

Я кивнула, а она ушла. Её шаги становились всё тише, пока она поднималась обратно к дневному свету и теплу залитых солнцем коридоров. По крайней мере, я предполагала, что сейчас день. Я совершенно потеряла счёт времени. Прошёл один день? Два?

Когда Верена ушла, меня накрыла тоска. Мне хотелось пройтись по лотосовому саду, вдохнуть свежий горный воздух, почувствовать вокруг живую энергию других танцовщиц. Я считала их своей семьёй, сёстрами — молодыми, прекрасными, отдающими танцу всю душу. Другой семьи у меня больше не осталось, и я хотела их защитить.

Я качнулась назад на пятках, нащупала свечу и зажгла её. Поставив в подсвечник, подняла повыше и оглядела своё унылое пристанище. Пол был омерзительно грязным — чёрным от пыли, мышиного помёта и бог знает чего ещё. На мгновение я пожалела, что вообще увидела эту грязь: от одной мысли, что я не могу помыться, желудок свело. Я всегда следила за собой, гордилась копной тугих кудрей, мягкой от масла кожей, грацией своего тела в танце. Оказаться запертой в этой грязи было почти хуже, чем сидеть в темноте.

Содрогнувшись, я надела ещё один слой одежды и устроила себе подобие гнезда из одеял и плаща. Забралась внутрь и развернула один из свёртков с едой. Она всё ещё была тёплой и пахла дрожжами, травами и мясом. Хлеб и мясо нам доставались редко. Верена очень постаралась, чтобы раздобыть для меня такую еду. Глаза наполнились слезами, и я поспешно их вытерла. Всё это ошибка. Скоро всё закончится.

Я раскрыла книгу, и в воздухе на миг появился затхлый запах старого пергамента, а потом рассеялся. Сначала прочитала оглавление, а затем, поскольку заняться всё равно было нечем, принялась читать всё подряд. Древние легенды, истории о далёких временах, когда мир был ещё молод, полон жизни и чего-то ещё. Магии. Глубокой и странной. Каждая история затягивала меня, завораживала и уносила прочь из этой сырой, промозглой ямы.