Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел

Рея поняла сразу, и на этот раз не стала удерживать единственную слезу, скользнувшую по щеке. Она не знала, к чему Кронос принуждал его. Узнала только много лет спустя, когда был открыт ящик Пандоры с его тайной. Если бы она знала тогда, то рискнула бы собственной жизнью, лишь бы не позволить мужу продавать тело их сына.

Рея придвинулась ближе к стеклу, и Тейя поняла: сейчас она собирается доверить ей то, о чём никогда раньше не говорила.

— Ты должна сказать ему, как зовут его биологическую мать.

— Что?

— Аполлона у неё забрали и отправили в приют, потому что она страдала от депрессии, была тяжело больна и совсем одна, не могла заботиться о ребёнке. Но она любила его, как и он любил её. Я заперта здесь и, скорее всего, умру раньше, чем снова увижу солнечный свет… и я не хочу лишать его возможности иметь рядом хотя бы одну мать. Близко. На свободе.

Тейя, эмоциональная по натуре, уже плакала. — Рея, но… ты его мать. Как ты можешь…

— Я его мать, как я мать Афины, Хайдеса и Гермеса, но я не могу быть рядом с собственными детьми. Я их мать, но я пропустила их выпускные, рождение детей, свадьбы, крестины… и, к сожалению, продолжу пропускать всё. Аполлон — единственный из них, у кого был родитель, который любил его и которого любил он сам. Будет справедливо, если он сможет вернуть этого человека в свою жизнь.

Это был щедрый, бескорыстный поступок, и в то же время в глазах Тейи он казался таким неправильным… У неё разрывалось сердце от одной мысли о Рее, запертой здесь, представляющей Аполлона рядом с другой матерью и повторяющей себе, что счастлива за него.

Рея любила своих детей больше собственной жизни. Иначе это было не сказать и не описать; ни одно другое определение всё равно не передало бы сути, даже самая изощрённая и поэтичная метафора, какую только можно придумать.

Рея прошептала имя и фамилию биологической матери Аполлона и добавила: — Скажи ему. Если захочет, сможет найти её и восстановить связь. Я буду за них счастлива.

— Но ты уверена, что…

— Тейя, — одёрнула она её, внезапно став ледяной. — Сделай, как я сказала, пожалуйста. Ты мать, как и я, как и она. Ты можешь понять.

Тейя понимала. Ещё как. Но избавиться от горечи во рту так и не смогла — ни когда записывала имя, ни когда прощалась с Реей, пообещав вернуться, ни когда охранники вернули ей личные вещи и она вышла за ворота тюрьмы.

Они никогда не переставали её навещать. Не пропустили ни одного свидания. И какими бы полными тоски и отчаяния ни были дни без них, те несколько часов в месяц, когда Рея видела их через стекло, становились для неё источником самой сильной радости, какую она когда-либо испытывала.

За жизнями своих детей и внуков Рея наблюдала через их рассказы. По большей части — полные пафоса и драматизма рассказы Гермеса, но ещё через фотографии и видео, которые с любезного разрешения охраны ей позволяли смотреть.

Она заболела раком, когда до конца срока ей оставался год, после того как ей уже одобрили досрочное освобождение. Потому что в нормальной жизни бывают не только удивительные вещи. В ней случаются и неожиданности, и трагедии.

Все оставались рядом с ней. Суд увеличил число еженедельных посещений после того, как врач сообщил, что раковые клетки уже распространились на печень и лёгкие.

Отбыв двадцать пять лет, она вышла на свободу, пусть и под надзор. Её здоровье сильно ухудшилось, но Рея всё равно была благодарна — до самого последнего мгновения. Казалось, кто-то там, наверху, простил ей грехи и позволил прожить последние месяцы жизни с семьёй, а не в тюремной камере. Позволил снова обнять тех, кого она любила, и познакомиться с внуками.

Днём условия надзора обязывали её соблюдать определённые часы, а всё остальное время она должна была оставаться дома, поэтому дети и внуки старались использовать каждую разрешённую минуту по максимуму. Они воссоздали все свадьбы в один день, чтобы она могла прожить их вместе с ними. Тот день стал самым счастливым в её жизни.

Последнюю ночь своей жизни она провела в больнице с четырьмя детьми.

Аполлон и Гермес легли рядом с ней на кровать, а Хайдес и Афина сели рядом, положив головы на братьев.

Рея умерла на рассвете октябрьского утра, окружённая детьми, а мыслями оставаясь с Афродитой и со всеми остальными детьми, которым не удалось выбраться из лабиринта. Она молилась, чтобы снова встретиться со всеми ними.

Она ушла во сне, так спокойно, что дети плакали от облегчения.

Прежде чем позвать медсестёр и врачей, Гермес поцеловал её в лоб и прошептал: — Ísoun i kalýteri mamá ston kósmo. («Ты была лучшей мамой на свете» — по-гречески.)

Бонус 3

ТВОИМИ ГЛАЗАМИ

Лав

Нет, так не пойдёт, не пойдёт.

Совсем не пойдёт, чёрт возьми.

Это катастрофа. Просто ужас.

Я не могу выйти в таком виде.

Не могу…

— Гапи, ты там? — окликает меня голос брата из телефона, который я оставила в руках у Гермеса.

Гермес валяется на моей кровати и наблюдает, как я крашусь.

Мы с ним, Хейвен и Хелл провели весь день вместе за просмотром фильмов. Это была часть плана, который придумала Хейвен, а мы с Хелл организовали и довели до ума, чтобы отвлечь его и составить компанию. Через два часа обе уже уснули.

Гермес воспользовался случаем и спросил меня, как Локи, а я ответила честно, без цензуры. С того звонка прошло два дня, и мы ни разу не останавливались.

Локи в порядке, сотрудничает с ЦРУ, и каждый раз, когда мы с Тимом заходим к нему в комнату поговорить, его глаза неизменно ищут кого-то другого.

Я одной из первых не доверяла этому парню, но теперь начинаю менять своё мнение. Он изо всех сил пытается вспомнить встречи с Ураном и помогает нам составить карту Олимпа вместе с его тайной частью. И это ещё не говоря о разочаровании на его лице, когда он понимает, что пришли только мы с братом, без Гермеса. У меня от этого сердце болит. Так же, как и от того, как загораются его глаза, стоит ему прочитать по моим губам или по губам Тимоса имя Герма.

Несколько часов спустя Хейвен ушла — прямиком к Хайдесу и Афине; Хелл отправилась к Лиаму и Посейдону в сад. Мы должны присоединиться к остальной семье в кафетерии за ужином, если бы только я не…

— Она сейчас наносит на лицо тональный крем, занята, — сообщает ему Гермес.

— «Тональный крем»? — повторяет брат так, будто Гермес заговорил с ним по-китайски.

— Тональный. Крем, — чеканит Гермес. — Ты тупой? Не знаешь, что это такое?

От того, с какой естественностью он ему отвечает, я едва заметно ухмыляюсь. Особенно потому, что слышу раздражённое рычание Тимоса.

— С какого хрена я должен знать, что такое тональный крем, Гермес? Я им в жизни не пользовался.

Тот приподнимает голени и болтает ногами в воздухе, улыбаясь как идиот. Он просто обожает провоцировать моего брата, а мне ужасно нравится смотреть на их перепалки.

Кажется, ему уже лучше, чем в ту ночь, когда он рассказал нам о Люцифере. Ну, это же Герм. Он страдает как собака и глушит всё шуточкой. Он из тех людей, кто наслаждается солнцем в хороший день. А если идёт дождь — всё равно выходит на улицу и раскрывает рот, чтобы ловить капли, как ребёнок. Так или иначе, он продолжает идти вперёд, но мне хотелось бы, чтобы у него всегда были только солнечные дни.

Подушка прилетает мне точно в затылок, и я прихожу в себя, одаривая Гермеса убийственным взглядом.

— Я здесь, здесь.

Несколько мгновений тишины.

— Всё нормально? — уточняет Тим.

— Конечно. — Я снова хватаю кисть и с силой прижимаю её к щеке.

— Аполлон что-то тебе сделал? — его голос тут же становится жёстче. — Он тебя обидел?

После этих обвиняющих вопросов слышится какой-то звук, и я замираю, с трудом удерживаясь от смеха.

— Тим, ты сейчас взял пистолет и снял его с предохранителя?

— Я его чищу.

— Сексуально, — иронично комментирует Гермес.