Семейные ценности (СИ) - Арская Арина

Моя наивная надежда, что Никита способен на честный разговор и перерождения, затухает.

— Ах ты, шлюха! — повторяет он криком.

— Тише, — говорю я.

— Тише?! Тише?! — он задыхается от ярости.

Я поднимаюсь со стула. Отхожу в сторону, зажимая чашку в пальцах. Делаю глоток холодного горького чая и не отрываю взгляда от его покрасневшего, искажённого яростью лица. Как же он сейчас уродлив. Как же чудовищно уродлив в своём праведном гневе.

— За что ты так со мной?! — кричит он. — За то, что я тебя любил?! За то, что я ради семьи пахал как не в себя?! За то, что я был тебе верным?! За то, что я тебе верил и слепо обожал?!

— Верным? — переспрашиваю я, и намекаю, что пора бы признать своё фиаско, но он опять игнорирует мои печальные и обречённые интонации.

— Да! Верным! — он бьёт кулаком по груди. — Верным! Вот чем ты мне отплатила за мою любовь, да?! Неблагодарная шалава! Ещё и хотела, чтобы я чужого выродка воспитывал!

— Он не выродок, — тихо говорю я. — Он мой сын.

— Он и есть выродок! — рявкает он на меня.

А потом с матами, отпинывая осколки разбитой посуды, выходит из кухни. Его шаги гулко отдаются в коридоре. Хлопает входная дверь. Тишина.

Я стою посреди разгрома. На кафельном полу — осколки, куски курицы, яблоки вперемешку с битым стеклом. Скатерть с васильками пропитывается жиром. Мои туфли на высоком каблуке все в крошках и каплях чая.

Я вдруг чувствую странное, почти противоестественное облегчение. Будто я сбросила с плеч бетонную плиту, которую тащила целый год. Будто я наконец выдохнула после долгой-долгой задержки дыхания.

Он не прошёл проверку. Он не спросил: «Почему ты это сделала?» Не спросил: «Тебе было плохо со мной?» Не спросил: «Как мы будем жить дальше?» Он ни на секунду не задумался о том, что и сам не свят. Он просто взорвался гневом и назвал меня шлюхой. Шлюхой! Я — шлюха. А он — верный муж и любящий отец. Удобная позиция. Невероятно удобная.

На подоконнике вибрирует мой смартфон. Экран загорается синим светом посреди остывающей, разгромленной кухни.

Я аккуратно переступаю через объедки, через куски разрозненной шарлотки, через осколки фаянса. Подхожу к окну. За стеклом — летний вечер, лиловое небо, первые звёзды и запах жасмина с улицы. Такой мирный вечер. Такой красивый.

Смотрю на экран. Сообщение с неизвестного номера. Всего несколько слов:

«Максим — сын Никиты. Выдыхай, Рита».

Я задерживаю дыхание. Сердце делает гулкий удар и замирает. Я перечитываю сообщение. Ещё раз. И ещё. Буквы не меняются. Они складываются в те же слова.

Я издаю короткий истеричный смешок.

Максим — сын Никиты.

Глеб сделал тест ДНК, и вот — результат. Максим — сын моего мужа, с которым у меня нет будущего.

Я опираюсь ладонью о подоконник. Пальцы дрожат. Телефон выскальзывает из рук и падает экраном вниз обратно на подоконник.

Сглатываю тошноту и упираюсь лбом в стекло, крепко зажмурившись.

Никита пойдет за утешением к Оле, а меня некому обнять и некому сказать, что всё будет хорошо. некому.

Глеб, наверное, сейчас дышит свободно. Случайная связь со мной так и осталась случайной без последствий и сложных, но честных решений.

И я его не осуждаю. Я его понимаю, и не стану раскрывать его ложь.

— Мам… — слышу за спиной растерянный голос Милы.

Потом чихает и агукает Максим. Я не шевелюсь. Так и стою с закрытыми глазами, прижавшись лбом в прохладное стекло.

Я хочу умереть.

Хочу исчезнуть, развеяться прахом и больше не существовать, ведь всем будет без меня проще и легче.

Я больше не могу называться теперь даже матерью, ведь… ведь я ради низменных инстинктов предала и дочку.

— Мам… Я сейчас столкнулась с папой… Мам…

Я молчу. Ничего не могу сказать.

— Он сказал… Такие глупости про тебя и Максимку…

— Не глупости… — выдыхаю я.

Теперь Мила молчит. Я слышу её шаги, она уходит, и меня едва ноги держат, но… мне надо покормить Максима.

Отстраняюсь от окна, перешагиваю через осколки, еду, грязную скатерть. Выхожу в коридор и останавливаюсь, потому что ко мне из глубины выходит бледная Мила.

Без Максима.

Она тоже останавливается. Мы смотрим друг на друга в давящей тишине. Я жду, что она начнёт кричать, начнёт сыпать оскорблениями, начнёт проклинать меня. Я заслужила.

Но… она шагает ко мне, а за тем обнимает и кладет мне голову на плечо. Обнимает крепко-крепко, как обнимала её я, когда она разбивала коленки.

Я вздрагиваю, а потом меня пробивает.

Сначала я всхлипываю, а потом меня накрывают мощные рыдания.

Это не просто плач. Это землетрясение, которое идет из самого нутра, разламывая грудную клетку изнутри.

Я издаю низкое, горловое, почти звериное мычание, в стоны, которые я не могу сдержать. Все тело сотрясается крупной дрожью, колени подгибаются, и Мила едва успевает меня подхватить. Мы вместе сползаем на пол.

Мои пальцы впиваются в свитер дочери. Она прижимает мою голову к своей ключице, гладит по волосам дрожащей ладонью, а я рыдаю и не могу остановиться.

Стыд, боль, мой страх перед разоблачением, отчаяние вырывается из меня потоком, и моя Мила принимает его. Не пугается, не отворачивается, не отталкивает. Только обнимает крепче.

Рыдания постепенно стихают, переходят в тяжелые, судорожные всхлипы. Тело становится ватным, пустым, вымытым изнутри. Слезы все еще текут.

— Папа как всегда, — Мила вздыхает, — навёл на кухне бардак, а нам за ним сейчас убирать.

Я отстраняюсь и смотрю в печальное лицо Милы, которая тоже шмыгает и вытирает слёзы с красных щёк.

— Почему… — тихо говорю я и недоговариваю, но Мила понимает, о чем я пытаюсь её спросить.

— Потому что ты моя мама, — Мила слабо улыбается.

— Я испортила тебе свадьбу… Теперь не будет мамы и папы вместе…

— Мам, — Мила перебивает меня, хмурится и переходит на шёпот, — значит будет папа отдельно и мама в шикарном новом платье отдельно.

Я шмыгаю, а затем коротко смеюсь:

— Даже так?

— Конечно, — Мила кивает, — и надо такое платье, чтобы папа обалдел.

27. Как же так?

* Глеб *

— Как же так… — Настя прикрывает ладонью рот и округляет глаза, в которых вспыхивает плохо замаскированное злорадство, — не верю…

А я сижу в кресле и не могу ничего сказать.

— Так что я не знаю… — Саша нервно взъерошивает волосы, — как… они будут на нашей свадьбе… будут или нет… Сойдутся или врозь…

— А какая причина? — Настя опускает руку на колено. — Почему… Почему Никита ушёл?

Саша медлит с ответом.

Я вижу, что он знает причину, почему между Никитой и Ритой случился разлад, но рассказывать её не хочет.

— Надо Никите, наверное, позвонить? — Настя разворачивается ко мне. — Что это они устроили…

— Рита призналась в измене, — сухо отвечает Саша и, когда Настя вновь на него смотрит, тихо просит, — мам, только давай без иронии…

Рита призналась в измене?

Мир на несколько секунд затихает и замирает.

— Какая тут ирония, — шепчет Настя и не шевелится, — господи… и с кем хоть?

— Такой информацией не располагаю, — Саша хмурится.

Выдыхаю.

Однако вместо облегчения я чувствую сожаление, будто я хотел, чтобы Рита в своих признаниях рассказала обо мне.

Какая глупость!

Я же наоборот должен быть благодарен, что моя семья вне опасности.

— И теперь… — Настя хмурится, — напрашивается логичный вопрос о сыночке Никиты… — пауза, — его ли?

Саша молчит и угрюмо смотрит на Настю, которая распахивает глаза и охает:

— Так она и родила от другого?!

Вот тут ко мне возвращается способность шевелиться. Я удивлённо вскидываю бровь и перевожу растерянный взгляд на Сашу.

Я же написал Рите, что Максим — сын Никиты… Почему она решила не говорить правду?

— Мам, пожалуйста, — Саша потирает бровь. — Я это рассказываю не для того, чтобы обсуждать сейчас мать моей невесты.