В Поисках Персефоны (ЛП) - Иден Сара М.

Адам резко обернулся на звук голоса Персефоны. Он почти не видел её те два дня, что прошли с их встречи у кабинета. Частично он признавал, что сам избегал её. Что-то в Персефоне заставляло его чувствовать себя не в своей тарелке.

Любая другая женщина, встречавшаяся ему на пути, либо мгновенно приходила в ужас, либо одаряла его тем скорбным взглядом, какой обычно берегут для раненых щенков или безнадежно больных детей. Персефона же, когда они оказывались рядом, выглядела просто озадаченной. Адам еще не решил, как ему следует поступить, а нерешительность была чувством, совершенно ему чуждым.

— Есть Атлас, — предложил конюх, стоявший около Персефоны. Джон, опознал его Адам. Джон Хэндли, сын Джеба. Малый знал толк в лошадях. Персефона обратилась по адресу, если желала разузнать что-то о конюшне. Мудрая девочка.

— Атлас? — с сомнением переспросила Персефона. — И кто же дал ему такое имя?

— Его Светлость, — ответил Джон, и это прозвучало почти как вопрос.

Адам был достаточно близко, чтобы заметить, как улыбка коснулась губ Персефоны.

— И Его Светлость не находит это имя нелепым? — спросила она почти насмешливо. — Учитывая, что оно греческое и мифологическое?

— Полагаю, что нет, Ваша Светлость, — отозвался Джон.

— Своего-то жеребца он назвал Зевсом. Тоже один из тех языческих богов.

Персефона была в шаге от того, чтобы рассмеяться. Быстрый взгляд на Гарри подтвердил, что и тот находит это открытие весьма забавным. Они смеялись над ним.

Адам сжал челюсти.

— Подобные имена отнюдь не нелепы для лошадей.

Персефона обернулась, услышав его голос, на её лице отразилось смущенное удивление.

«Сейчас она понурит плечи и ускользнет на цыпочках», — подумал Адам, наблюдая и выжидая. Но Персефона его удивила. Упрямо вскинув подбородок, она расправила плечи и встретила его взгляд.

— В таком случае мне лучше отправиться в лес на поиски колдуньи, которая превратит меня в лошадь, иначе я обречена провести остаток дней в состоянии совершеннейшей нелепости.

Это был сарказм, Адам понимал это. И всё же он не мог не почувствовать невольное уважение к её стойкости.

— Из тебя вышла бы прескверная лошадь, Персефона, — Адам спешился, стоя к ней спиной.

— Стало быть, в этом плане есть некие «очевидные изъяны»?

Снова колкость. Адам редко оказывался в роли мишени для критики.

— Позволь узнать, что именно привело тебя к конюшням? — Адам позволил конюху увести Зевса, а сам встал по правую руку от Персефоны.

— Я надеялась вновь попробовать сесть в седло.

Персефона наблюдала за Алиби, которая беспорядочно носилась по загону.

— И как давно ты не ездила верхом? — спросил Адам.

— Десять лет.

— Десять лет! И ты собиралась возобновить уроки на Алиби?

«Не такая уж она и умная», — заключил он.

— Никак нет, Ваша Светлость, — поспешно вмешался Джон. Подобно своему отцу, он без тени сомнения обращался к Адаму без разрешения, эта дерзость ничуть не задевала герцога. Джон подавал голос лишь тогда, когда речь заходила о деле, в котором он был знатоком. — Она не собиралась ехать на Алиби. Ее Светлость только подошла к загону и спросила, не приболела ли кобылка и отчего она так расстроена.

— Алиби — прекрасная лошадь для теплой погоды, — пояснил Адам Персефоне, надеясь удержать её от любого опрометчивого шага. Его опыт подсказывал, что люди склонны совершать невероятные глупости, когда сталкиваются с ситуациями, в которых мало смыслят. — В холод её не выпускают дальше загона.

— Я уже поняла это из слов Джона, — ответила Персефона.

Это прозвучало почти как выговор. Адам повернул голову, чтобы рассмотреть её получше. Никто и никогда не читал ему нотаций.

— Он предложил Атласа в качестве подходящего коня. И я склонна согласиться, ведь его имя мгновенно расположило меня к этому существу. Я полагаю, это жеребец, учитывая, что его тезка определенно был мужчиной.

— Еще один языческий бог? — неодобрительно спросил Джон.

— Самый настоящий язычник, — ответила Персефона с нарастающей улыбкой.

— А вас тоже назвали в честь одного из этих идолов?

— В честь богини, — кивнула Персефона. — Её похитил бог мертвых и держал в плену в подземном царстве. Греки верили, что пока Персефона томится в неволе, мир погружается в холод и тьму.

— Ох и дела, — Джон присвистнул сквозь щербинку в зубах. — И как же греки сказывали, она спаслась?

— В конце концов ей позволили уходить, но лишь на часть года. Пока она на свободе, мир видит рост, тепло и жатву. В те же месяцы, когда она возвращается в подземный мир, земля снова оплакивает её.

— Какая печальная история, — вздохнул Джон.

— Это была лишь попытка невежественных людей объяснить смену времен года, — проворчал Адам.

— А я всегда считала это очень трогательным сказанием, — возразила Персефона, явно не соглашаясь с оценкой Адама.

— То, что бедняжку украли? — недоверчиво спросил Джон.

— В этой истории так много любви. Именно любовь и горе матери возвращают Персефону к её близким. И когда она возвращается к тем, кого любит, — произнесла Персефона с выражением сентиментальной тоски на лице, — их радость столь велика, что вся земля оживает.

— Клянусь, об этом приятно поразмыслить, — кивнул Джон. — Аж жалко становится, что моим родителям не пришло в голову дать мне имя с какой-нибудь великой историей. У этих греков их, небось, целые кучи.

— Я не позволю тебе перекрещивать моих конюхов на мифологический лад, — Адам всерьез обеспокоился, что она сейчас подберет Джону новое имя.

Персефона рассмеялась — точно так же, как рассмеялся бы Гарри. Собственно, Гарри так и сделал. Он стоял по другую сторону от Персефоны. Если бы Адам не держал голову повернутой в другую сторону, он бы заметил его раньше, и внезапный взрыв смеха друга не был бы столь неожиданным.

— Глупости, Джон, — обратилась Персефона к конюху. — Библия полна Джонов, в именах которых сокрыты весьма достойные истории.

Джон, казалось, задумался над этим.

— И те истории истинная правда, — произнес он, словно обнаружив приятный бонус.

— Именно так, — подтвердила Персефона. — История моего имени может быть трогательной, но она не правдива.

И тогда Джон — обладатель щербатых зубов и изрезанного солнцем лица — улыбнулся Персефоне с таким восхищением, что Адаму стоило огромных усилий не оттаскать его за вихры. Не то чтобы бедняга был виноват... Но герцогине не следовало столь фамильярно беседовать с конюхом. Это вносило путаницу. Да и вообще, его герцогиня не должна была быть из тех дам, что внушают восхищение всем и каждому. Если бы Персефона была хоть немного похожа на то, что он ожидал, жизнь Адама не погрузилась бы так внезапно в смятение.

А Джон всё еще улыбался.

— Ты собираешься оседлать коня Ее Светлости, или мне придется сделать это самому? — прорычал Адам.

Джон мгновенно вытянулся в струнку.

— Прощенья просим, — он коснулся лба. — Атлас подойдет, Ваша Светлость?

— Подойдет! — отрезал Адам.

Джон скрылся в конюшне. Адам сделал несколько вдохов, чтобы успокоиться. Никогда прежде ему не приходилось так тяжко бороться за контроль над своими чувствами. Он всегда гордился своим ледяным спокойствием.

— Так ты и вправду собираешься снова учиться езде? — спросил Гарри Персефону.

— Если быть до конца честной, я не уверена, что мой прошлый опыт можно назвать «ездой». Наши соседи, Аптоны, иногда позволяли мне прокатиться на их пони, когда я была ребенком. Если память мне не изменяет, тому пони шел второй десяток лет, и всё, что он делал — это лениво переминался с ноги на ногу.

— Значит, ты никогда по-настоящему не сидела в седле? — Гарри был поражен.

— Обедневшие внуки едва ли менее обедневших баронов не держат конюшен, Гарри, — с ироничным смешком ответила Персефона.

Алиби выводили — вернее сказать, вытаскивали силой — из загона, а Атласа вывели из конюшни. Адам окинул мерина критическим взглядом. Персефона никогда не ездила верхом, если её описание пони было правдивым. Сегодня Атлас был спокоен, впрочем, как и всегда. Он был медлительным и степенным, больше похожим на тяжеловоза, чем на верхового коня. Именно поэтому Адам и выбрал ему имя Атлас — мерин двигался так, словно нес на плечах весь небесный свод.