Экстаз агонии (ЛП) - Уайт Рэт Джеймс

- Мы можем сделать это здесь, или я могу надеть на тебя наручники, и мы сделаем это в участке, - сказал детектив.

Он просто делал свою работу. Если бы это не он доставал меня, это был бы какой-то другой коп. Это не имело значения. Это должен был быть кто-то еще. И теперь у меня было следующее имя.

Перевод: Zanahorras

"Бои под "Крокодилом"

(адаптация поэмы)

Мы были похожи на шаркающих пугал, на живых мертвецов – лохмотья одежды и лоскуты плоти свисали с наших костей в болезненном, жутком разорении. Если это кошмарное существование вообще можно было назвать жизнью, то только для больных ублюдков и безумных наркоманов. Мы были мертвецами, но не живыми. Мы существовали, но не жили. Мы гнили заживо. Мы были почти трупами, неуклюже ковыляли от одного кайфа к другому на ноющих костях, свободно обтянутых мясом. Мы были созданиями ночного кошмара, проклятыми нашей зависимостью, сотворенными из нашей зависимости.

Его почерневшая, зловонная, гниющая, разлагающаяся плоть – мышцы, жир, кожа – отваливались кусками, как мясо, оставленное слишком долго в скороварке или на гриле, чернея, размягчаясь, отпадая от кости. Я однажды видел утопленника у пирса 39. Он всплыл во время обеденного часа, между круизными прогулками и туристами, которые фотографировали тучных морских львов. Он был мертв уже несколько дней, плавал в грязной воде, среди отходов и оберток от фастфуда, в заливе Фриско. Раздутый, фиолетово-черный, его кожа и мясо сползали – "сползание", так это называется – как плоть на руке Майкла сползала, оставляя дыры, обнажая жемчужную кость и розовые сухожилия. Но он продолжал втыкать иглу в себя. Он передал ее мне.

- Крокодил". Дезоморфин. Синтетический героин, сваренный из кодеина, едкого натра, бензина, соляной кислоты, йода и красного фосфора из коробки спичек "Лаки Страйк". "Крокодил" – словно тебя пожирают заживо хищные доисторические рептилии, но медленнее, медленно, постепенно. Мы выглядели как зомби. Живые, но не живущие. Мы были мертвецами. Но ненадолго.

Я видел свою плечевую кость, выглядывающую сквозь зияющую рану. Я видел свою бедренную кость в другой ране, свой таз – в третьей, свою грудную клетку – сквозь самую свежую. Я знал парня, который колол "Крокодил" в шею, пока все мышцы не сгнили. Его голова упала. Он продолжал втыкать иглу. Он почти обезглавил себя. Теперь он мертв. Сгнил. Уплыл. Голова упала прочь.

Прошло две недели, как они нашли меня. Они пообещали мне – пообещали нам – столько "Крокодила", сколько мы сможем вколоть в любую оставшуюся плоть, за один укол, сотни долларов – достаточно, чтобы купить настоящее дерьмо. То дерьмо, которое не заставляет тебя гнить, только твою душу. Сотни долларов или смерть. И смерть, в конце концов. Медленная, гниющая смерть. Словно тебя пожирают заживо хищные доисторические рептилии, но медленнее, медленно, постепенно.

Нам просто нужно было драться. Они просто хотели смотреть, как наркоманы дерутся. Смотреть на мертвецов – не мертвых, не живых – убивающих друг друга. Смотреть на марионеток из гниющей плоти, на кукол из больного мяса, наносящих друг другу удары за очередную дозу едких опиоидов, за еще одну возможность убить себя медленнее, медленно.

Я больше не мог быть шлюхой, даже для некрофилов. Я слишком далеко зашел, как ходячая падаль. Жаль, что клиенты не были более открытыми. У меня теперь было больше отверстий. Достаточно дыр, чтобы трахать. Достаточно влажной, податливой мальчишечьей дырочки для дюжины голодных членов. Но никто не хотел трахать меня теперь. Даже некрофилы. Даже если зловонная гниль, сочащаяся из моих ран, делала их скользкими, как мокрая "киска", более скользкими, чем "Астроглид". Никто не хотел трахать меня теперь. Жаль. Я представлял, как похотливые извращенцы вонзают жестокие члены в мои гангренозные отверстия, групповуху из крови, спермы, гноя и гнилого мяса. Нет любви для человека с дюжиной дырок.

Итак, вместо этого мы деремся. Я начал колоться в здоровое бедро, впрыскивая ту прожорливую рептилию в бедренную артерию. Я боялся, что она начнет гнить, как другая, появятся новые черные кровоточащие дыры, и у меня не будет ноги, чтобы стоять. Не смогу стоять, не смогу драться, умру. Это была единственная вена, которую я мог найти, кроме той, что внизу. Я еще не так далеко зашел, еще не готов потерять свой член, вялый и бесполезный, каким он был.

Они привели нас в клетку, голых. Они хотели видеть ужас, который наша зависимость сделала из нас. Они хотели видеть дыры. Кто-то позвонил в колокол, кто-то направил прожектор, кто-то нацелил камеру.

Рефери объявил правила. Никаких правил.

Кроме одного – драться изо всех сил.

Дерись или умри.

Я нанес удар. Он пришелся в зубы. У него не было щеки с той стороны, только зубы, улыбающиеся как идиот, как извращенец, как безумец, психопат-злодей. Его зубы разлетелись – три из них отскочили и покатились по рингу, два застряли в моих костяшках. Он выплюнул кусок чего-то блестящего и мокрого, кроваво-розового. Затем он нанес удар ногой, который пришелся по моим открытым ребрам, где должны были быть кожа, жир и мышцы. Мои ребра сломались, раздробились, проткнули мои легкие. Он ударил снова, прежде чем я успел среагировать, затем обрушил град ударов с этой безумной, беззубой, тыквенной ухмылкой извращенца.

Боль – колющая, рвущая, жгучая агония – заставила меня вырвать что-то блестящее и мокрое, кроваво-розовое, затем что-то еще, пурпурное и красное. Еще. Еще. Целая волна органов, крови и какой-то херни, что я ел. Я хотел уколоться. Я не хотел больше драться. Не хотел этого гниющего, ухмыляющегося, бьющего существа на мне. Хотел уплыть на эйфорической волне синтетического героина. Я хотел сбежать от боли, сбежать от ужаса, сбежать от скалящихся лиц зрителей, этого безумца-извращенца-тыквенной головы, убивающего меня.

Я притянул его ближе, обнял его сломанное тело, припал ртом к рыхлой, гниющей, гангренозной плоти его горла, почувствовал пульс его сердцебиения в сонной артерии, вонзил свои тупые зубы, тянул и рвал, пока мой рот не наполнился влажным, металлическим мясом и кровью. Мой противник воткнул большой палец в мой глаз – он хлюпнул и задвигался, вспышка сине-белого света, белая горячая агония. Мои собственные крики пронзили мои уши, как иглы для подкожных инъекций. Мне нужна была доза, нужно было уколоться, улететь от этой боли.

Я разжал хватку на его горле, вырвал кожу, мышцы, вены, брызжущие артерии, жевал и плевал что-то блестящее и мокрое, кроваво-розовое. Я нагнулся, снова вырвал. Локоть обрушился на мой череп – вспышка сине-белого света, комната накренилась, поплыла, перевернулась, стала серой, затем черной.

Рывок зазубренных зубов, сломанных осколков зубов, впивающихся в мое лицо, в мою грудь, в рану, куда я кололся, где когда-то была моя грудная мышца, где мое сердце бешено билось. Словно тебя пожирают заживо хищные доисторические рептилии, но медленнее, медленно, постепенно, в глотку "Крокодила". То, чем "Крокодил" сделал нас – создания ночного кошмара, проклятые нашей зависимостью, сотворенные из нашей зависимости, убитые моей зависимостью, "Крокодилом.

Зрители ликовали.

Перевод: Джей Арс

"Шутер от первого лица"

Маршаллу уже исполнилось шестнадцать. Это значит, что он давно перерос возраст хождения за конфетами на Хэллоуин. Он был почти под два метра ростом, хотя тощий, как пугало. Его толстовка болталась на нескладных конечностях, будто все еще висела на вешалке в шкафу. Его друг, Стив, был полной противоположностью – низенький и спортивный, с твердыми маленькими мышцами, вздувающимися на его метр шестьдесят пять. Маршалл представлял, что Майк Тайсон в таком возрасте выглядел примерно так же. Если толстовка Маршалла была ему велика, то черная термофутболка Стива была намеренно обтягивающей, чтобы подчеркнуть каждую мышцу.