Пространство. Компиляция (СИ) - Кори Джеймс С. А.

В результате Ван Арк стал спать ближе ко мне, Квинтане и Альберто. Он не любил Брауна и был оскорблен его возвышением. Заключенные в зале разделились, наметился разрыв. В одном фокусе оказался Браун с его терминалом. В другом – Квинтана и я.

Кражу мы обсуждали, таясь. Браун, сидя над терминалом, не мог следить за нашими переговорами, тем не менее мы старались их скрыть. Я присаживался на край амортизатора, а Квинтана лежал, отвернувшись в другую сторону. Металлокерамический каркас был слишком жестким, у меня от него болела спина. Я старался говорить, не шевеля губами. Уверен, что Фонг замечала, но ничего не предпринимала. А может быть, не видела. Я боялся оглянуться и проверить.

– Надо, чтобы он спал.

– Непременно проснется, – возразил я, вспомнив совет Альберто.

Квинтана шевельнулся, зашипели провернувшиеся шарниры ложа. Браун сидел в другом конце зала, ближе к отелю. Отблески экрана выделяли тени его запавших щек и глазниц. Будь у меня подходящая аппаратура, я мог бы смоделировать его лицо, его отражающую способность, и воссоздать рассматриваемое им изображение. Я спохватился, что перестал слышать Квинтану. На мою просьбу повторить он вздохнул, очень похоже на шипение шарниров.

– Я заберу, а ты спрячешь, – сказал он. – Допрашивать будут меня. Искать там, где был я. Потом им придется дать ему другую копию. После этого мы в безопасности. Им будет уже все равно. Тогда ты его достанешь и отдашь мне. Тебе даже не придется ввязываться в неприятности.

– А если они нас накажут?

– Он получит копию. И кому тогда будет дело до оригинала?

Я подозревал, что в его аналитике есть слабые места, но не стал возражать, опасаясь, что Квинтана от нетерпения все испортит. Вместо этого я собирался спросить Альберто, считает ли он, что, предоставив копию, они утратят интерес к краденому терминалу, но сложилось так, что спросить я не успел. Наварро, одна из подручных Фонг по безопасности, подошла к нам. Я кашлянул, предупреждая Квинтану, и он сменил тему, заговорил о питательной ценности астерской пищи в сравнении с той, которой мы питались прежде, и о возможном влиянии систематического недоедания на здоровье. Наварро присела на соседнее ложе, поглядывая на охранников, наблюдавших за нами через глазки. Она молчала. Намек – за вами следят – был ясен без слов.

В тот вечер охранники вошли раньше обычного и забрали с собой Брауна. Они ничего не объясняли, просто отыскали его среди нас, кивнули на дверь и вывели его из зала. Я смотрел, как он уходит. Сердце подкатило к горлу: я не сомневался, что опоздал.

Если его увели к тому марсианину, обратно он не вернется. Когда уже к ночи Браун возвратился, на лбу у него были написаны растерянность и тревога, но терминал остался при нем.

В ту ночь, прежде чем уснуть, я признался Альберто в своих страхах, что Браун исчезнет вместе с терминалом, а я так и не увижу, что в нем.

– Хорошо бы так, – сказал Альберто, взяв меня за руку. Я не понял, подразумевал он, что тогда уйдет раздражающая всех надежда и зал вернется к какому-то подобию покоя, или что-то более личное, касающееся нас двоих. Я собирался рассказать ему о плане Квинтаны, но у него были более срочные и насущные потребности, а когда мы иссякли, я свернулся в его объятиях, в тепле и довольстве, насколько то доступно самцу.

Не знаю, подстегнуло ли Квинтану отсутствие Брауна, или я прослушал, когда он излагал мне временные рамки своего плана. О его действиях мне сообщили вопли и шлепки босых ног по полу. Я хотел встать, но Альберто меня удержал, а потом я увидел в темноте смутное сияние. Ко мне приближался экран ручного терминала. Квинтана нагнулся надо мной, сунул в руку твердую керамическую пластинку. Он не сказал ни слова, сразу побежал дальше. Я свернулся рядом с Альберто и ждал. Браун уже визжал, вопль баньши угрожал уйти на недоступную человеческому слуху длину волны. А потом Фонг. А потом Квинтана, надменно заявляющий, что Браун не заслужил этих данных, что он в них не разбирается и своей неуместной гордыней обрекает нас всех жить и умереть в этом зале.

Я лежал, опустив голову на плечо любовнику, терминал был прижат нашими телами, а остальные заключенные вопили и дрались в темноте – первое открытое сражение в предсказанной Альберто войне. Охранники-астеры не показывались. Я был уверен, что их отсутствие что-то значит, но не знал что.

Не хотелось покидать относительную безопасность и тепло ложа, но бушующая в темноте схватка обещала мне наилучшее прикрытие. Уверенность Квинтаны, что, схватив его, меня допрашивать не станут, представлялась мне слишком оптимистичной. Хуже того, он принимал желаемое за действительное, сам себя убедил, что люди будут действовать предпочтительным для него образом – подобных иллюзий должен остерегаться каждый, кто работает в науке. Я незаметно переправил терминал за пазуху заранее расстегнутого комбинезона и стал подниматься с ложа, надеясь, что крики скроют шорох провернувшихся шарниров.

Альберто на длину вздоха сжал мне руку и сразу выпустил.

– Осторожно! – шепнул он.

В темноте зал показался мне больше, чем был. Я чувствовал кожей живота величайшее в моей жизни сокровище, а кругом звучали угрозы, оправдания, уговоры и крики боли мужчин и женщин, которых я близко узнал за эти годы, сотоварищей по многолетнему плену. Они, подобно отвлекающему жесту фокусника, брали внимание на себя, давая мне возможность совершить необходимое действие. Я пропихнул ручной терминал под один из отгораживавших отель амортизаторов, отступил, проверяя, не виден ли его тусклый свет, и рысцой вернулся к Альберто, пока меня не застукали вдали от обычного места.

Внезапный резкий свет утра застал Квинтану сидящим спиной к стене, с подбитыми, заплывшими глазами, окровавленным носом и губами, а Фонг тем временем организовала обыск. Я попал в число первых проверяемых, после меня обыскали Альберто. Браун открыл новый раунд криков и обвинений, и Фонг приставила двоих, чтобы не давали ему снова наброситься на Квинтану. Мне пришло в голову, что Браун оправдывает Квинтану убедительнее, чем мог бы он сам.

Блеск Брауна как спасителя и надежды на освобождение быстро поблек. Я видел, как колеблется вера в него под напором грозящей всем бури. Обратись люди против него, спустив с цепи копившуюся годами бессильную злобу, тревоги и отчаяние, не думаю, что охрана успела бы спасти его хрупкое человеческое тело. Это была интересная идея, но она же служила мне предостережением на случай, если я пробьюсь на его место.

Выждав правдоподобное время, я взял Альберто за руку и увлек к отелю. Хардбергер с Наварро прочесывали амортизаторы рядом, и я боялся, что они обнаружат наше золотое яблоко, не дав мне от него вкусить. Мне показалось, что Наварро нахмурилась на меня, пробиравшегося к укромному тайнику, но возможно, лишь показалось. Как только мы скрылись от взглядов, я вернул себе ручной терминал.

Теперь, вблизи и при свете, я рассмотрел голубовато-серый корпус и клавиатуру с полным набором научных символов, царапину на правом краю экрана, которая, отражая свет, окрашивала радугой желтый логотип флота МРК, такой же, как рельефная эмблема на корпусе. Я гладил ее кончиками пальцев, ощущая себя безмятежным и неуязвимым. Если бы церковь давала хоть вполовину такое приятное чувство, я ушел бы в религию.

С тем же почти сверхчеловеческим спокойствием я открыл файл. Взглянул на схемы и таблицы.

Это был эксперимент. Мой эксперимент. И в то же время не он. Основные структуры те же: особенности развертывания отдельных молекул, мгновенное образование сетей, подразумевавшее связь через запутанность, сложная красота третичных бета-складчатых структур со вшитыми в них белками, нагруженными информацией и уязвимыми к воздействию кислорода. Я вдруг в полную силу ощутил себя в лаборатории на Фебе, где впервые увидел образование этих складок в наночастицах. Кранц тогда сравнил их с за́мком из снежинок в ожидании паяльника.

Эти были такими же прекрасными, выглядели столь же хрупкими, но паяльника уже не боялись. Они нашли способ экспрессироваться, создавая массивные конструкции, развиваясь из микроскопической структуры бесконечным каскадом фракталов. Я видел карту контрольных точек, представлявших собой захваченные и модифицированные клеточные механизмы, и сложные многослойные системы сопоставления паттернов, от которых несло структурами человеческого неокортекса, и… кое-что еще.