Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри

— А вы разве больше не боитесь гнева моей матушки? — решила я пошутить напоследок.

— Я боюсь за усердием в работе пропустить нечто более важное, — ответил он.

Я не поняла до конца этого ответа, но расспрашивать не стала.

Глава 33.

Мы вышли из станционной конторы вместе. Побрели по Киевской улице. Вечер был прохладный, но не холодный. Газовые фонари уже горели, отбрасывая мягкие круги света на мостовую, и наши тени то сливались, то расходились в такт шагам.

— Скажите, Гавриил Модестович, — решилась я задать вопрос, который давно вертелся у меня в голове, — почему вы с таким рвением схватились за это дело? В вас столь сильна тяга к справедливости?

— Не без этого, — улыбнулся Вяземский. — В конце концов, моя должность обязывает наводить порядок. А когда происходит столь вопиющий случай, и вовсе нельзя отступать.

— Но есть и другая причина? — предположила я, хотя не было никаких оснований так считать.

К моему удивлению, князь утвердительно кивнул:

— Есть. И причина в моём собственном прошлом.

Он замолчал, а я закусила губу. Мы никогда ещё не разговаривали с инспектором о его личных делах. Я вдруг поняла, что совершенно не знаю его. Даже он со своей стороны куда больше осведомлён обо мне. Однако снова задавать вопросы было бы слишком навязчиво.

Вяземский заговорил сам после некоторого молчания:

— Мой отец также погиб при сомнительных обстоятельствах. Официально его гибель считается несчастным случаем, как и смерть Константина Аристарховича. Но я лично считаю иначе и, хотя вряд ли когда-нибудь докопаюсь до истины, слишком много времени минуло с тех пор, не могу пустить на самотёк вашу трагедию, пока ещё есть шанс наказать виновного.

— И я вам за это бесконечно благодарна.

— Не стоит меня благодарить, — ответил Гавриил Модестович с грустью. — Увы, сейчас загадки только множатся, а преступник до сих пор безнаказан. И тем временем продолжает творить свои злодеяния. Пожар на складах, несомненно, был подстроен.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, — твёрдо заявил Вяземский. — Сам по себе уголь едва ли способен воспламениться. Нужен внешний источник, причём сильный. Кроме того, очагов возгорания было минимум три — к такому выводу пришли пожарные.

— Стало быть, поджог… — пробормотала я.

— Вне всяких сомнений.

— И вы думаете, что и это как-то связано с убийством моего отца?

Гавриил Модестович окинул меня молчаливым взором, и я прочла ответ в его глазах ещё до того, как он произнёс:

— Это весьма вероятно.

В тот момент мы свернули за угол, к площади у Кремля. До моего дома ещё оставалось прилично идти. Мы пошли довольно мудрёным путём, не прямиком. Но меня порадовало, что так мы с Гавриилом Модестовичем сможем прогуляться подольше.

Вдруг из полумрака появился пожилой разносчик с лотком на ремне. Лоток был заставлен всякой мелочью: цепочками, булавками, медными крестиками. Завидев нас, торговец тотчас пошёл навстречу.

— Гляньте, барышня, — ласково попросил он, — авось приглянется чего. На счастие, на удачу вам будет.

Я хотела было отказаться, но тут увидела крошечный самоварчик — точь-в-точь как те, что делают в наших тульских мастерских, только совсем маленький, чтобы носить на платье. Невольно загляделась и потянулась рукой.

— Чистая работа, — тут же отрекламировал разносчик. — К лицу вам будет, сударыня.

— Нет-нет, я… — начала говорить, убирая руку.

— Сколько просите? — перебил меня инспектор.

— Тридцать копеек, барин, и ни копейки меньше, — гордо заявил торговец.

Гавриил Модестович достал монеты, не торгуясь, и взял брошь. Я хотела было сказать, что не нужно, что это слишком, но он уже подошёл ближе и, чуть наклонившись, осторожно приколол самоварчик к моему шерстяному платку, у самой ключицы. Пальцы его на миг коснулись кожи, и я замерла — сердце стучало так громко, что, казалось, он должен был услышать.

— На память, — прокомментировал Вяземский, и в голосе его послышалось что-то новое, тёплое, чего я раньше не замечала за его обычной сдержанностью.

Я только смогла кивнуть и пробормотать: «Благодарю», чувствуя, как загораются щёки, но не от мороза, а от чего-то совсем другого, пока неназванного. Мы пошли дальше, и я всё время бессознательно касалась броши пальцами. Глупый жест, знаю, но почему-то вдруг стало так тепло в душе, что даже глупости не казались настолько уж глупыми.

Оставшееся время мы провели в основном в молчании. Вяземский проводил меня до самого дома. У калитки я тихо сказала:

— Спасибо вам… за всё.

Он только слегка сжал мою руку на прощание и ответил:

— До завтра, Пелагея Константиновна, — и просто ушёл.

Я вошла в дом, прижала ладонь к броши на груди и долго ещё стояла в темноте, слушая, как стучит сердце.

Глава 34.

— Пелагея? — появилась в коридоре Евдокия Ивановна с уже привычным усталым и укоризненным выражением лица.

За прошедшее со смерти отца время матушка сильно сдала. Она старалась держаться по мере возможности, но горечь утраты делала своё дело — мама постарела и как-то осунулась. В такие моменты, когда печать скорби настолько явственно читалась в её лице, мне становилось вдвойне тяжко держать оборону и оставаться непреклонной.

— Опять просиживала в своей конторе допоздна? — скорее не спросила, а заключила она, окидывая меня тяжёлым взглядом.

— Работы много, маменька, — ответила я, стараясь не встречаться с ней глазами. — После… смены начальника на станции немало трудностей. Нужно следить за порядком.

— Не понимаю, — разочаровано проговорила Евдокия Ивановна, — отчего ты решила, что следить нужно непременно тебе? Климент Борисович — человек компетентный и ответственный…

Я не стала комментировать ответственность и компетентность Климента Борисовича. Всё равно мама не прислушалась бы к моему мнению.

— На счастье, что Толбузин теперь заведует станцией, — продолжала она рассуждать вслух. — И как прекрасно, что и сын его так же задействован. Уж теперь-то станция в надёжных руках.

Я скрипнула зубами и не смогла сдержаться:

— Была бы в надёжных, не случилось бы пожара… — проворчала себе под нос.

Однако матушка услышала и тотчас всплеснула руками:

— Ах, этот пожар! Такое несчастье! Бедный-бедный Иван Фомич! Уж как он пострадал! Ну, почему с хорошими людьми приключаются такие ужасающие вещи?!

— Не знаю, маменька, — вздохнула я. — Как говорится, на всё воля Божия…

— И то верно, и то! — горячо поддержала мама. — Да Иван Фомич и не ропщет! Удивительной стойкости человек! Давеча мы у церкви повстречались. Я выразила ему свои самые искренние соболезнования.

— Правильно, маменька. Уверена, Иван Фомич принял их с благодарностью. А сейчас позвольте, я пойду к себе отдыхать.

Я уже собиралась уйти, как Евдокия Ивановна меня окликнула:

— Пелагеюшка, надеюсь, ты не позабыла о званом вечере?

Остановившись на середине лестнице, я обернулась:

— Званом вечере?

— Ах, Боже ты мой! — всплеснула руками мама. — Сплошной ветер у тебя в голове! Ну, конечно! Иван Фомич всех звали к себе на званый ужин! Уже в будущую пятницу. Климент Борисович и Федор тоже приглашены. Как ты могла забыть? Это ведь прекрасная возможность снова сблизиться…

После этих слов мне уже ничего не хотелось слышать. Да, о приглашении Лебедева я всё-таки вспомнила. Ещё на поминках он об этом заикался, но затем действительно как-то вылетело из головы. А уж присутствие обоих Толбузных, коих я лицезрела почти ежедневно в конторе, тем более не вдохновляло. Однако был приглашён туда и другой человек…

Вспомнив об этом, я вновь бессознательно коснулась пальцами броши на платке.

— Пелагея? — вырвала меня из грёз Евдокия Ивановна. — Что это у тебя?

Она подошла ближе и пригляделась к броши.

— Так, безделушка, — быстро отмахнулась я. — Купила за пару копеек у уличного торговца.