И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник

Возможно, аргентинец планировал уйти через Швейцарию или итальянскую границу в конце мая, когда на пропускных пунктах ещё царила обычная курортная неразбериха. Возможно, планировал сесть на пароход в Триесте восьмого июня, спокойно, без спешки, с хорошо изготовленными документами. Но теперь границы перекрыты, дипломатические каналы сжаты до игольного ушка, а каждый нейтрал с иностранным паспортом вызывает у жандармов не зевоту, а пристальный интерес. Человек, который почти месяц переигрывал всю секретную службу империи, в одночасье превратился из охотника в дичь, загнанную в угол.

Ронге поднял голову и посмотрел на карту. Все выходы перекрыты. Аргентинец, без сомнения, уже понял это. Он где-то здесь, внутри страны, и вынужден теперь следовать не заранее прописанному плану, а импровизировать на ходу. Это меняло всё. Импровизация – вещь опасная для любого разведчика, но для одиночки, привыкшего полагаться только на собственные расчёты, она опасна вдвойне. Человек, действовавший всегда на два шага впереди, теперь вынужден реагировать, а не предвосхищать. Та почва, на которой он стоял так уверенно ещё неделю назад, ушла у него из-под ног. И рано или поздно, скорее рано, потому что война не даёт времени на раздумья, он ошибётся. Где-нибудь не рассчитает время, сунется не в тот переулок, доверится не тому человеку, оставит след, который в мирной рутине затерялся бы среди сотен других, а в военной – ляжет на стол Ронге донесением в тот же вечер.

Ронге придвинул к себе пепельницу, сбил с сигареты наросший столбик пепла. Мысль, начавшаяся с солнечного зайчика на кофейнике, разрасталась, тянула за собой всё новые подробности, и каждая из них неумолимо ложилась в общую картину.

В стране шла всеобщая мобилизация, и это означало, что тридцатилетний мужчина, здоровый, без явных физических изъянов, не может просто так ходить по улицам, снимать комнаты, покупать билеты, сидеть в трактире над кружкой пива. Сама система военного времени, запущенная императорским указом, работала теперь против него беспощаднее любого жандарма, неумолимее любого осведомителя.

Ронге представил себе эту картину. Призывные пункты, развёрнутые в каждом районном управлении. Военные патрули, проверяющие документы на вокзалах, у мостов, на перекрёстках. Обходы квартир участковыми комиссиями – учёт военнообязанных, ещё не явившихся по повестке. Дворники обязаны докладывать о каждом подозрительном жильце в течение суток. Хозяева гостиниц – подавать списки постояльцев в полицейский участок каждое утро. Любой человек без мобилизационного предписания, без призывной книжки, без справки об отсрочке – уже не просто лицо без регистрации, а потенциальный дезертир. Его заметят не потому, что ищут именно его, а потому, что теперь ищут всех.

Аргентинец оказался в мышеловке. Империя, ещё месяц назад казавшаяся рыхлой, неповоротливой, пронизанной коррупцией и бюрократическим равнодушием, на глазах превращалась в единый военный механизм, и каждый винтик этого механизма – жандарм на станции, писарь в управе, аптекарь, почтальон, дворник, теперь невольно работал на Эвиденцбюро.

Аргентинец был один. В этом заключалась его сила, пока он атаковал. Теперь это стало его главной слабостью. У него не было сети, которая могла бы спрятать его, обеспечить документами, переправить через кордон. У него, скорее всего, не было даже того элементарного, что имел любой заброшенный в тыл противника агент – явки, пароля, запасного канала. Он переиграл Эвиденцбюро в одиночку, но теперь одиночество оборачивалось против него, загоняя его в угол, где не было ни одной двери.

Ронге попытался взглянуть ситуацию с той стороны, со стороны противника. Это было единственное, что имело сейчас значение – что аргентинец знает о себе и о мире вокруг.

Аргентинец, несомненно, знал три вещи. Первое. Его словесный портрет передан полиции и контрразведке. Этого можно было не доказывать, это следовало из простейшей логики. Второе. Все иностранцы под особым контролем. На любом перроне, у любой кассы, на любом пропускном пункте обладателей заграничных паспортов отводили в сторону и проверяли отдельно, дольше, тщательнее. Аргентинский паспорт, который ещё в середине мая был золотым ключом, теперь становился клеймом. Третье. В стране всеобщая мобилизация. Здоровый тридцатилетний мужчина не мог существовать легально ни в одном городе империи. Сама система учёта выталкивала его из любой щели.

Из этих трёх условий, жёстких, как стены тюремной камеры, следовало, что у аргентинца есть только два пути. Первый – нелегальный переход границы. Второй – попытаться затеряться в потоке призывников.

Нелегальный переход означал, что аргентинцу нужно пересечь швейцарскую границу в Тироле, либо итальянскую в Каринтии вдали от официальных пунктов. Для этого нужен был проводник. Местный, знающий перевалы, умеющий обходить пограничные посты. Но проводники – охотники, пастухи, лесники, были предупреждены жандармерией в первые же дни войны. Им объявили, что их услуги теперь караются по законам военного времени, и не штрафом, а трибуналом. Те, кто раньше водил контрабандистов за деньги, теперь сидели тихо. Без проводника горы, даже в начале лета, это почти гарантированная встреча с пограничниками. Кроме того, нелегальный переход означал движение через местность, где дороги патрулировались, контроль на железнодорожных станциях был усилен, крестьяне докладывали о чужаках. Любая случайность – проверка на просёлочной дороге, лишний взгляд трактирщика, ночлег в стогу, который утром обнаружит лесник, обрывала весь маршрут.

Второй путь – затеряться в массе призывников. Этот вариант выглядел на первый взгляд безумным, но на деле был единственным, где у аргентинца сохранялась хоть какая-то свобода манёвра. Мобилизация создавала колоссальный человеческий поток. Тысячи людей ежедневно прибывали на сборные пункты, получали обмундирование, грузились в эшелоны и отправлялись на фронт. В этом потоке стирались индивидуальности, до тщательной проверки каждого никому не было дела. Офицеры, формировавшие маршевые роты, в глаза не видели своих подчинённых ещё день назад. Переклички проводились наспех, люди путались в фамилиях, теряли документы, получали новые. Хаос первых недель войны был так велик, что человек с военным билетом, пусть даже поддельным, мог раствориться в нём быстрее, чем в любом другом месте империи.

Настоящий военный билет можно было купить у недобросовестного писаря или добыть через уголовников, промышляющих кражами у новобранцев. Поддельный – заказать у фальшивомонетчиков. В любом случае это означало выход на преступный мир, а значит, новые контакты, новый риск. Но этот риск был просчитанный. В отличие от слепого риска нелегального перехода, где аргентинец зависел от местности и случая, здесь он зависел от людей, а с людьми он работать умел.

Ронге выпрямился, потёр переносицу и впервые за утро почувствовал, что картина начинает складываться. Аргентинец почти наверняка выберет второй путь. В хаосе мобилизации одиночка, умеющий импровизировать, мог рассчитывать на выигрыш.

***

Хулио Перейра шёл по улице, заложив руки в карманы брюк, и походка его была ровной, неторопливой, как у человека, вышедшего прогуляться перед обедом. Склад, где в начале мая он оставил полторы тонны динамита и винтовку в промасленной ветоши, показался справа, глухие ворота, заржавевший замок, облупленный карниз. Он даже не притормозил. Только скользнул краем глаза по створу ворот и прошёл мимо.

Винтовка, динамит. Какая, к чёрту, теперь винтовка, когда началась война.

Он свернул на перекрестке, миновал булочную и аптеку, у дверей которой толпились женщины с рецептами. Впереди, через квартал, на углу возле газетной тумбы двое ландштурмистов в мятых фуражках проверяли документы у пожилого господина. Перейра перешёл на другую сторону, не прячась, а просто потому, что ему было удобнее идти в тени, и свернул еще раз. Сердце стучало ровно.

Вся операция закончилась в то утро, когда на вокзале он увидел мобилизационный указ, отпечатанный на серой бумаге. Он прочитал его дважды, потом ещё раз, после этого он снял номер в дешёвой гостинице, где портье не спрашивал паспорт, потому что брал тройную плату.