Назад в СССР: Классный руководитель. Том 5 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard"

— Да, были, — отозвалась она.

— Так почему ты не купила кооперативную квартиру?

Она не усмехнулась, не улыбнулась, маска равнодушия ко всему.

— Чтобы вступить в кооператив, нужно было доказать, что деньги заработанные. Ты же понимаешь, что я получала не такую уж большую зарплату, чтобы скопить несколько десятков тысяч. Я тратила их на себя. И на тебя.

— А ты меня вообще когда-то любила?

— Любила, — эхом отозвалась она опять.

И я не смог понять, задаёт она вопрос, или отвечает утвердительно. И вот теперь я заперт в этом месте, вместе с призраком убитой жены. И за что мне такое наказание? Я не мог этого понять. И на душе возникала горечь, досада. Когда меня арестовали, я мог попасть в тюрьму, в камеру, но у меня имелся шанс выйти на свободу. А здесь его нет. Ничего нет.

И теперь даже любовь к Марине не сможет вернуть моё сознание обратно в молодое тело. Потому что она исчезла из моей жизни. Сбежала с Борисом, или скрывается от тех, кто может надавить на ее отца. В том положении, что я оказался, не смог бы ей ничем помочь.

После завтрака Люда собрала всю посуду, вымыла и ушла в свою комнату. А я остался совсем один, наедине со своими мыслями. Прикрыл глаза, вновь и вновь возвращаясь к событиям прошлого, начиная с того проклятого момента, когда Пётр, мой друг, предложил мне обратиться в эту контору «Второй шанс». Вот здесь, на этом самом месте это все и происходило. Он сидел тут, напротив меня, пил из стопки «Столичную» и мы разговаривал о том, как бы я хотел вернуться в свою молодость и вновь гонять на мотоцикле. Теперь, видимо, и крутой спорткар и мотоцикл отправятся назад в ГДР.

Черт возьми, но как же мне хотелось прокатиться по Москве на шикарном красном спорткаре! И мне почудилось, будто я слышу нарастающий рёв машины. И руки машинально сжались, ощутив обод руля. И я открыл глаза и увидел, что лежу уже на кровати, в палате. Приподнявшись, заметил на столике пикающий аппарат, где бежали графики с цифрами — давления, пульса. Это мало походило на лазарет СИЗО. Скорее на одиночную палату в хорошей клинике.

И рядом дремала в белом халате женщина. Услышав, как я двинулся, она подняла голову и уставилась на меня, замерла, глаза стали как блюдца, приоткрылся рот. Потом вскочили и скрылась за дверью с такой прытью, словно бежала от стаи волков.

Но буквально через пару минут вернулась, вместе с мужчиной в белом халате, шапочке, старомодном пенсне, над верхней губой — седая щёточка усов.

Он отодвинул стул, на котором раньше сидела медсестра, присел, взял меня за руку, бросил взгляд на большой циферблат у него на руке.

— Как вы себя чувствуете, Олег Николаевич? — поинтересовался он.

— Нормально, — произнёс я, и мой голос, молодой, прежний, обрадовал меня.

Я приподнял руки, посмотрел — да, я по-прежнему молод. Лицо ощупывать не стал, выглядело бы это глупо.

— Пульс у вас высокий, — он бросил взгляд на аппарат, который стоял рядом с моей кроватью.

— А где я нахожусь? Это лазарет СИЗО?

— Ну, нет, конечно, — хмыкнул он с долей презрения. — Вы в палате интенсивной терапии. В городской больнице.

— И сколько я так провалялся?

— Неделю. Потеряли сознание.

— А как же меня сюда перевели из СИЗО?

— Там бы вам не могли обеспечить такой уход, — с какой-то снисходительной улыбкой объяснил врач. — Вы бы там просто умерли. А мы сделали все, что могли. И вот результат — вернулись к жизни. Только нам пришлось состричь вам волосы. Была большая гематома на голове, думали понадобится трепанация черепа. Но к счастью, обошлось.

— Ну, это хорошо. В тюрьме обривать не будут, — усмехнулся я.

— В тюрьме? — мужчина почему-то как-то странно посмотрел на меня, похлопал по руке, и добавил: — Голодны? Поесть хотите? Будем пока немного. Все-таки всю неделю мы вводили вам только глюкозу.

— Да, хочу. Очень.

— Хорошо.

Он вышел вместе с медсестрой, что-то ей объясняя на ходу рокочущим баритоном, а я откинулся на подушки, повернул голову, увидел, что окно закрыто шторами, но без решётки. И это так обрадовало меня, что отступило на задний план и боль в груди, и в ногах. Видно, побили меня эти бычары здорово, просто в азарте я этого не ощутил.

На металлической тележке привезли кастрюльку, из которой немолодая раздатчица налила бульона в глубокую суповую тарелку из фарфора, поставила на подкатной столик, рядом стакан с чаем, несколько кусочков белого подсушенного хлеба. Когда она ушла, я схватил ложку и жадно выхлебал всю душистую жидкость подчистую, заедая хлебом. Откинулся на подушки и прикрыл глаза, ощущая, как энергия вливается в каждую клеточку моего ожившего тела. И даже мысль о том, что после этого больничного рая придётся вернуться в пространство, ограниченное решётками, где каждый охранник, конвоир, медсестра может меня унизить, как какого-то недочеловека, не пугала меня.

Наверно, я задремал, потому что, когда хлопнула дверь и вошла медсестра в сопровождении высокого, статного мужчины в темных брюках и голубом твидовом пиджаке, не сразу смог осознать это.

Мужчина выложил на столик объёмистый чемодан, присел рядом и представился, показав развёрнутый пропуск:

— Родионов Дмитрий Дмитриевич. Следователь прокуратуры.

— Следователь? Новый? Но я не делал отвода старого.

— И не надо было этого делать, — усмехнулся он, изучая меня цепким взглядом умных, серых глаз. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. Готов вернуться в СИЗО прямо сейчас, — шутливо отрапортовал я. — Вон голову мне уже обрили, — я дотронулся до бинтов, которыми щедро обмотали мою бритую башку. — Когда меня определят в тюрьму, не придётся парикмахерам тратить на меня время. И вши не заведутся.

Родионов вдруг как-то странно усмехнулся, покачал головой:

— Так уж готовы? Нет, Олег Николаевич, возвращаться вам не придётся. Почитайте.

Он вернулся к столу, открыл чемодан. И передал мне бумагу. Я прочёл лишь первые строчки и у меня вновь закружилась голова. Я закрыл лицо ладонью, глаза стали щипать от слез, горячая капля скатилась все-таки по щеке.

И Родионов понял мои чувства. Он сказал:

— Все обвинения с вас сняты. Так что после больницы, как придёте в себя, можете сразу отправляться домой. Возвращаться к работе.

— Нет. Это вряд ли. Я потерял все. Стал зэком, изгоем для всех.

— Ну что вы такое говорите? — и его искреннее удивление поразило меня. — Перед законом вы абсолютно чисты.

— А Снегирёв?

— Он арестован. Сейчас идёт прокурорская проверка всех его дел. Знаете, что мы нашли у Снегирёва в погребе на его даче?

— Золотые николаевские червонцы в трёхлитровой банке?

Родионов коротко рассмеялся.

— Нет. Лучше. Мы нашли под мешками с картошкой в массивном сейфе огромное количество аудиозаписей, из которых стало ясно, как он подтасовывал улики. И в вашем деле, в частности. И главное, для кого.

— Поверить не могу, — выдохнул я, положив бумагу рядом, не выпуская из рук, словно боялся потерять билет в рай. — Ну, а Кравцов? Он признался, что Снегирёв его подговорил оболгать меня?

— Нет. Когда сокамерники узнали, что он оклеветал вас по указанию следователя, Кравцова задушили и повесили в камере. Но осталась запись его разговора со Снегирёвым, где тот даёт ему подробные инструкции, что говорить. И вот, что ещё. В нескольких аудиозаписях звучит ваше имя. Мы не смогли идентифицировать голоса заказчиков, так что, если вы не сильно утомились, я бы хотел дать вам их прослушать. Вы смогли бы нам помочь?

Я поверить не мог, следователь невероятно вежливо просил меня помочь узнать, кто были те мерзавцы, которые хотели уничтожить меня руками Снегирёва. Да я сам жаждал этого!

Родионов вынул из чемодана портативный катушечный магнитофон. Выставил его на подкатной столик. И поставил на него первую запись.

— Для этой записи, — объяснил он. — Вам не нужно узнавать голос того, с кем говорит Снегирёв, мы и так это знаем. Просто, это запись… — он помолчал, словно подбирал слова. — Интересная.