Крымский излом (СИ) - Старый Денис

Они должны четко уяснить: наступит время, и я буду карать за крамолу предельно жестко. Могли бы начаться такие репрессии, что небо в овчинку показалось бы в сравнении, как раньше сжигали. Этого от меня будут ждать. Потому, если последует предложение о сделке, то кому еще важна его жизнь и жизнь близких, согласится.

Без каких-либо поблажек и скидок даже на то, что передо мной стоит именитый купец с миллионным капиталом, чьи мануфактуры жизненно важны для страны.

Пусть мой внутренний Гнев беснуется и обижается на меня за то, что я, возможно, скормлю ему сейчас ничтожно мало крови и отпущу иных преступников, кроме тех, кто непосредственно принимал участие в покушении. Но холодный политический рассудок всегда должен стоять превыше первобытных эмоций.

Уменьшать и без того скудное население империи, бездумно пуская под топор сотни тысяч раскольников, я, разумеется, не желал. По мне — так пусть себе спокойно ходят в свои потаенные молельни. Но с одним железным условием: чтобы и там не звучало ни единого слова хулы на православную веру официального, никонианского образца. Пусть причащаются, пусть осеняют себя хоть двоеперстием, пусть даже вступают в жаркую богословскую полемику — но только исключительно на словах! Без бунтов, пугачевских вил и пролития крови.

Москва.

16 августа 1725 года.

— А то, о чем я сейчас вам толкую… уразумели? — тяжело обведя взглядом сидящих напротив меня людей, веско спросил я, возвращаясь в реальность.

— Разумение имеем, батюшка-государь, — медленно, обдумывая каждое слово, ответил именитый купец Фатьянов. Он задумчиво поглаживал окладистую бороду и хмурил густые брови, то и дело бросая осторожные взгляды на своих притихших товарищей.

Именно он первым тайно и сообщил Неплюеву о готовящемся на меня покушении. Сделал всё настолько аккуратно и тонко, чтобы никто, даже из числа самых близких единоверцев, не прознал об этом визите в Тайную канцелярию. Но крайне любопытным историческим парадоксом являлось то, что точно так же, след в след, поступили еще сразу семь крупных старообрядческих купцов! Каждый из них до дрожи в коленях боялся, что его имя предадут огласке, и каждый слово в слово твердил одно и то же.

Если бы с подобным ошеломляющим заявлением к сыскарям пришел лишь один перепуганный торговец, то Иван Иванович, конечно, сильно напрягся бы. Но, уже зная его въедливость, он проверил бы этот донос раз десять, прежде чем действовать и поднимать гвардию. Мало ли что там спьяну или от страха привиделось одному человеку! Но когда эта пугающая информация хлынула бурным, неиссякаемым потоком сразу от всех ключевых фигур купечества, тут уже стало не до долгих сомнений и кабинетных раздумий.

Честно признаться, та изящная оперативная многоходовочка, которую провернул и предложил мне Неплюев, вызвала в моей душе искреннюю гордость за Россию. А еще — уколола тонкой, едва заметной иглой ревности. Которую я, разумеется, моментально в себе задавил. Но сам факт того, что столь стратегически выверенно, масштабно и по-хорошему авантюрно в этой стране умеет мыслить кто-то еще, кроме меня — императора-попаданца, — поначалу слегка покоробил мое эго.

Впрочем, вскоре мое раздутое монаршее тщеславие вновь сработало как надо, услужливо подсунув спасительный и логичный вывод: раз в России есть такие умные верноподданные, значит, я несу за них всех прямую ответственность. И если у меня служат столь хорошие, талантливые люди — значит, я поистине хороший, великий Император.

— Понимаем, батюшка-государь. Ежели б мы не понимали и не услышали того, о чем уже писали в «Петербургских ведомостях», то разве же предупре…

Тут Фатьянов резко осекся, осознав, что сболтнул лишнего. Оказывается, всё дело было в банальном расчете: если бы не личная выгода этих людей, если бы они не прознали из газет, что отношение короны к старообрядцам может потеплеть, то и пальцем бы не пошевелили ради моего спасения. А то, глядишь, и сами приняли бы самое деятельное участие в подготовке покушения на русского императора.

Но я не собирался их за это винить. Во-первых, если начать рубить головы только за подобные прагматичные, хоть и крамольные мысли, то я в одночасье останусь вовсе без толковых купцов. А иностранцами эту колоссальную экономическую нишу я закрыть никак не смогу. Вот и выходило, что ради высших государственных интересов на многое мне приходилось сознательно закрывать глаза.

— Я не стану карать тебя за то, что, не прочитай ты тот листок, то сам пошел бы на меня с ножом, — тяжело уронил я, глядя ему прямо в глаза. — Но запомни: это первый и последний раз, когда я прощаю подобное. И прощение мое продиктовано не слепой милостью, а исключительно государственным пониманием того, что с вами России будет лучше и богаче, чем без вас.

Я медленно поднялся со стула и навис над столешницей, с силой впив пудовые кулаки в дубовую доску. Среди собравшихся раскольников только один отличался мало-мальски приличным ростом, остальные же были низкорослыми и в большинстве своем с изрядным лишним весом. Словно бы карикатурные, вылепленные под копирку пухляши. И вот над этими притихшими толстяками я, с моим исполинским ростом, да еще и слегка откормившийся за последнее время — по крайней мере, щеки больше не вваливались от истощения, — должен был выглядеть сущим гигантом.

— Морскую торговлю осваивайте! — властно громыхнул я. — Для вас лично внутренние таможни отменяю все подчистую! Чтобы больше никаких поборов на всем речном пути из Астрахани в Москву. Внутри державы моей более никаких застав и мытарей для вас не будет. И корабли вам помогу сладить: можете взять беспроцентную ссуду у казначейства и построить крепкие торгово-военные суда. Почему в открытое море никто из вас не пробует выходить? Почему напрямую с заморскими торговыми компаниями не торгуете⁈

— Появимся мы там, государь, так нас враз тамошние хищники исхарчат, — хмуро буркнул один из купцов, не поднимая глаз.

— А ты и не пробовал! — рявкнул я так, что купец инстинктивно вжал голову в плечи. — А начнут грызть — так я сам кому хочешь глотку перегрызу! Если надо будет — так и самому королю английскому, чтобы впредь моих людей трогать неповадно было. Потребуется — войну за вас объявлю! Разок-иной резко поведу себя, то в иной раз не станут чинить неудобств вам.

— Ежели, государь, ты так о нас и впрямь беспокоиться станешь, так мы, хошь, и в саму Америку поплывем торговлю налаживать, — вполне рассудительно и с достоинством отозвался Фатьянов. — Только ты уж не гневайся, ответь: отвечать-то чем станешь? Флота-то у нас, почитай, что и нету.

— А это уже моё государево дело. Есть одно крайне болезненное место для английского короля, которое находится здесь, рядышком, в Европе. Туда мы при нужде и посуху дойдем, без всякого моря, — хищно осклабился я.

А затем вовремя одернул себя. Понял, что нужно бы немного сбавить обороты. Показать, что я могу быть не только пугающе Грозным, но и милостивым, ценящим ум правителем.

— А ты, я смотрю, купец, в политике-то изрядно разбираешься, — хмыкнул я, прищурившись и с интересом глядя на Фатьянова. — Смотри у меня, заберу с собой в Петербург да назначу своим министром по делам иноземным!

Тот так и опешил, не понял шутки. А его рука сама собой потянулась перекреститься. Да сделал он это по привычке — истово, двумя перстами. А потом вдруг опомнился, побледнел и торопливо осенил себя уже правильным, никонианским троеперстием.

— Крестись, как хочешь, — примирительно, но веско сказал я. — Главное — страну люби, других не обижай, да и меня почитай как отца родного.

Я сделал многозначительную паузу. Удивление от таких крамольных, вольнодумных слов, прозвучавших из уст самого императора, было абсолютным. В повисшей тишине было слышно лишь, как тяжело дышат тучные купцы.

— И спасибо вам, люди торговые, что вовремя предупредили меня о готовящемся покушении, — сухо добавил я.

Собравшиеся раскольники нервно заерзали и стали коситься друг на друга, безмолвно обличая во взглядах: кто же это сделал, кто же оказался тем самым предателем? Полагаю, эти далеко не глупые, тертые жизнью люди быстро пришли к неутешительному выводу, что у каждого из них теперь рыльце в пушку. По крайней мере, если считать донос о готовящемся цареубийстве предательством веры. А вот я, разумеется, считал это прямым исполнением священного долга перед Отечеством. И передо мной лично.