Шайтан Иван. Книга 11 (СИ) - Тен Эдуард

— Правление, посылая тебя, надеется на моё содействие, — произнёс он наконец. Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, отец. Они помнят, как ты помог с поставками в прошлый кризис.

— Я смогу помочь, — Оливер перевёл взгляд обратно на сына. — У меня есть связи в Военном министерстве и пара старых друзей в парламенте. Сколько именно солдат удастся отправить, не могу сказать с уверенностью — сейчас вся Европа горит, но несколько полков я выбью.

Ричард шумно выдохнул, и напряжение, державшее его, наконец отпустило.

— Я не сомневался в тебе, отец. Знал, что ты поможешь.

Оливер помолчал, глядя на сына с каким-то новым, странным выражением — смесью гордости и тревоги. Затем заговорил, и голос его утратил деловую сухость, став мягче, но от этого не менее твёрдым:

— И ещё, Ричард. Я прошу тебя. Не приказываю — я уже не в том возрасте, чтобы приказывать взрослым сыновьям, — но прошу, как отец. Не вставай между Майлоком и княгиней.

Ричард дёрнулся, словно его ударили.

— Я видел, как ты смотрел на неё вчера, — продолжал Оливер, не давая ему перебить себя. — И я знаю твой характер, сын. Знаю, какое впечатление производят на тебя красивые женщины. Но эта — не твоя.

— Отец, — горячо возразил Ричард, подаваясь вперёд, и в голосе его зазвучал тот самый пыл, который так пугал Амалию, — есть вещи, которые живут независимо от наших желаний. Майлок должен был понимать: обладание такой женщиной, как она, всегда будет сопровождаться попытками других мужчин занять его место подле неё. Это закон природы, а не моя прихоть.

Оливер медленно покачал головой. Взгляд его стал тяжёлым, почти скорбным.

— Поэтому я и предупреждаю тебя. Не мешай брату. Ты не видел его последние два года, Ричард. Ты не видел, как он менялся с каждым её письмом, как ждал этих редких весточек, как учил русский язык, чтобы сделать ей приятное, когда она приедет. Он искренне любит эту женщину. Он два года добивался, чтобы она согласилась на этот визит, согласилась посмотреть на Англию, на нашу семью, на возможность… — он запнулся, но договорил: — На возможность остаться.

Ричард молчал, глядя в стол.

— Ты можешь разбить ему жизнь, — тихо добавил Оливер. — Даже не желая того. Просто потому, что ты — это ты. И я прошу тебя: не надо. Не хочу чтобы вы стали врагами до конца жизни.

Долгая, тягучая тишина повисла в кабинете. Где-то за окном прокричал разносчик угля, загрохотала телега по булыжной мостовой. Ричард поднял глаза на отца, и в них впервые за весь разговор не было вызова — только усталость и что-то похожее на смирение.

— Хорошо, отец, — выдохнул он. — Я постараюсь.

Оливер кивнул и протянул руку к графину с коньяком.

— Постарайся, — эхом отозвался он, разливая янтарную жидкость по стаканам. — А теперь выпьем за то, чтобы Индия отпустила тебя на время пребывания в семье.

Сделав глоток янтарного напитка Оливер задумчиво произнёс. — Кажется я знаю причину нелюбви матери княгини к своей Родине.

— И какова она? — с интересом спросил Ричард.

— Насколько я знаю, род баронов Олистеров ведётся от времён Вильгельма завоевателя. Весьма уважаемый род. Барон Берли Олистер служащий в Адмиралтействе прямой потомок. Я припоминаю рассказ о некрасивой истории этой семьи, которая стала известна общественности. Разбирательство шло на высочайшем уровне. Видимо мать княгини была дочерью баронессы Олистер от второго брака. Когда барон скоропостижно скончался то по завещанию вторая жена осталась без наследства и была изгнана из поместья вместе с дочерью. Ходили разговоры, что завещание поддельное, но верховный суд подтвердил его подлинность. Видимо вдова осталась без ничего и бедствовала. Дочь смогла выйти замуж за русского графа и уехать в Россию. А княгиня Оболенская является внебрачной дочерью князя Юсупова. Весьма влиятельного человека при дворе императора. Княгиня вдова, бывшая в замужестве меньше года. Её муж случайно погиб во время конной охоты. Остальное не касается тебя. Единственно помни Ричард, ты дал мне слово.

— Да отец, я помню.

Майлок с самого начала настраивал себя на мысль, что такая женщина, как Констанция, будет всегда привлекать внимание мужчин не смог скрыть своё недовольство от столь открытого восхищения Ричарда. В конце вечера он справился со своими чувствами и мысль что Констанция произвела столь неизгладимое впечатления на семью, особенно на мужскую её половину утешила его. Ночью он был страстным, как никогда прежде. Счастье переполняло его. Утром собравшись он уехал на службу.

После обеда, когда Констанция уже собиралась подняться к себе с книгой, в гостиную ворвалась Эвелин. Не Эвелин Чесвилд, виконтесса, блистающая в свете холодной надменностью, а просто Эвелин — раскрасневшаяся, с выбивающимися из-под шляпки светлыми локонами и глазами, горящими таким живым, неподдельным интересом, что Констанция невольно улыбнулась.

— Ваше сиятельство! — воскликнула Эвелин, но тут же, словно передумав, шагнула вперёд и, к полному изумлению Констанции, заключила её в объятия. От неё пахло лёгкими духами и той особенной свежестью, которая бывает у людей, только что совершивших что-то смелое и неожиданное.

— Простите, — Эвелин отстранилась, но руки её всё ещё лежали на плечах Констанции, словно она боялась, что гостья исчезнет, если разомкнёт объятия. — Я понимаю, это совершенно не по этикету, но мне так хотелось увидеть вас без всей этой церемонности, без мамы, без братьев, без этого вечного напряжения. Рассказывайте! — Она схватила Констанцию за руку и увлекла к дивану. — Что сейчас носят в Париже? Я слышала, корсеты стали короче, а талии всё выше? И эти ужасные турнюры — они правда выходят из моды? Боже, как я мечтаю сбросить этот каркас сзади, чувствую себя лошадью, запряжённой в телегу!

Констанция, застигнутая врасплох таким бурным натиском, рассмеялась — впервые за последние дни так легко и искренне. Эвелин щебетала без умолку, перескакивая с парижских модисток на лондонские сплетни, с последнего бала у леди Джерси на возмутительную выходку лорда Викингема, о котором в приличных домах старались не упоминать. Она задавала вопросы и сама же на них отвечала, не требуя от Констанции ничего, кроме редких подтверждающих кивков и улыбок.

А потом так же внезапно, как начала щебетать, замолчала. Посмотрела на Констанцию долгим, внимательным взглядом и выдохнула:

— Не осуждайте меня, ваше сиятельство, за моё столь бурное поведение. — Голос её стал тише, в нём исчезла та девичья звонкость, что звучала минуту назад. — Просто мне кажется… мне кажется, вам можно доверять. С вами можно быть самой собой. Я так устала, — она прижала руку к груди, словно пытаясь унять сердцебиение, — так устала от великосветской чопорности, от этого лондонского лицемерия. Каждый выход в свет — как сражение, честное слово. Смотришь, кому улыбнуться, кому сделать реверанс пониже, а кого и вовсе не замечать, чтобы не дай бог не обидеть кого-то, кто в фаворе. А вы… вы другая. Я это сразу почувствовала.

Она взяла Констанцию за руку, и в этом жесте было столько доверия, что Констанция ощутила лёгкий укол совести — она привыкла, что женщины обычно видят в ней соперницу, а не друга.

— Вы позволите называть вас Констанция? — тихо спросила Эвелин. — Без всех этих «сиятельств» и титулов. Просто по имени. Мне кажется, мы могли бы… могли бы стать подругами.

Констанция сжала её пальцы в ответ.

— Конечно, Эвелин. Буду рада.

Эвелин просияла так, словно ей подарили бриллиантовое колье. Она поджала ноги под себя, устроившись боком на диване с той непосредственностью, которая была немыслима вчера за ужином, и заговорила снова, но теперь уже иначе — медленнее, задумчивее, словно доверяя сокровенное:

— Знаете, Констанция, я так рада за Майлока. Просто не верится. Вы бы видели его год назад — он приезжал к нам в Чесвилд-холл на Рождество, сидел в углу с книгой, мрачнее тучи, на все мои попытки расшевелить его отвечал односложно. Мама даже боялась, что он так и останется старым холостяком, который женится только на своей службе. А теперь… — она всплеснула руками, оглядывая гостиную, словно та могла подтвердить её слова. — Этот дом, вы посмотрите! Цветы, новые шторы? И сам Майлок — другой. Мягче, теплее, чаще улыбается. И всё это вы.