Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел

— Сергей. Как у тебя?

— Хорошо, Таня.

— Не торопись.

— Не тороплюсь.

— У тебя ещё много впереди.

— Я знаю.

— И я тоже знаю.

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

Проснулся утром в спокойном настроении. У меня впереди был обыкновенный десятый год.

Глава 7

Десятый год начался у меня с двух событий, какие пришли почти одновременно: выборы в третью Думу и тяжёлая болезнь Витте.

Выборы шли с октября девятого года по февраль десятого. У нас по новому избирательному закону, который Столыпин провёл через Государственный совет в шестом году и который сильно отличался от моей советской памяти, голосование шло в три ступени, с переменой курий по сравнению с первой Думой. Помещичья и буржуазная курии в этом законе получили преимущество по числу выборщиков, рабочая и крестьянская — урезаны. У нас в реальной истории такой закон давал Столыпину правое большинство, послушное правительству. В этой жизни закон вышел в той же редакции, но обстановка была другая. У нас не было кровавого воскресенья. У нас не было разогнанных первой и второй Думы. У нас была одна непрерывная Дума, работавшая с шестого года прежним составом. И у нас в её работе социал-демократы себя зарекомендовали не как разрушители, а как умеренные оппозиционеры, проводившие свои поправки через большинство.

Это в выборах девятого-десятого года дало социал-демократам неожиданный результат. По избирательному закону их потолок был ограничен курийной системой, но в каждой курии у них за прошедшие четыре года накопилось доверие. Рабочие отдавали им свои голоса плотно. Крестьяне — выборочно, в основном в центральной полосе и в Сибири. Городская курия — в Петербурге, Москве, Киеве, Одессе, Тифлисе, Ростове. По итогам в третью Думу прошло сто двадцать четыре социал-демократа.

Это была крупная фракция. В моей советской памяти в третьей Думе социал-демократов было девятнадцать, и это в условиях столыпинской реакции и булыгинской избирательной системы. У нас сто двадцать четыре. Это первый случай, когда социал-демократы становились второй по численности фракцией в русском парламенте.

Первой оставались кадеты — сто пятьдесят семь мест. Третьей — октябристы, сто два. Правые — около семидесяти, разделённые на «умеренных правых» и «крайних правых» по тонкой линии. Беспартийных и националистов оставалось около пятидесяти.

Это была другая Дума, чем та, что я знал по учебнику.

Я итоги выборов прочёл в марте десятого года. Сел в кресло. Долго сидел.

Сто двадцать четыре социал-демократа — это значило, что к двенадцатому году у меня в Думе может быть фракция, способная составить хребет переустройства. Это значило, что мой план идёт по графику. Это значило, что у меня в этой жизни сложилось то, чего я в Хабаровске только мечтал.

В тот же вечер ко мне пришёл Ленин. Без записи. Это была у нас с ним привычка: когда у него крупное событие, он заходит вечером, без обиняков.

Я его встретил на пороге.

— Владимир Ильич.

— Николай Иванович.

— Заходите.

Мы прошли в мой кабинет. Артемий принёс самовар.

Ленин сел в кресло у камина. У него на лице было то особое выражение, какое у него бывало в моменты крупных партийных побед: не радостное, не торжественное, а напряжённо-собранное. У него в эти моменты в голове сразу шла работа: «что дальше».

— Николай Иванович. Сто двадцать четыре.

— Сто двадцать четыре, Владимир Ильич.

— Я этого, скажу Вам, не ожидал.

— Я тоже.

— Вы ожидали меньше?

— Я ожидал восемьдесят-девяносто. Сто двадцать четыре — это сверх моего расчёта.

Ленин подумал.

— У нас в партии сейчас встаёт вопрос: что нам делать с этой фракцией. Я Вам скажу прямо: у меня в нашем ЦК есть две точки зрения. Одна — продолжать ту же линию, какую мы вели в первой и второй Думе: умеренная парламентская работа, поправки в правительственные проекты, отсутствие радикальных требований. Вторая — использовать рост фракции для жёсткого давления на правительство, по типу немецких социал-демократов в Рейхстаге, с требованиями программы-максимума.

— И к какой склоняетесь Вы?

— Я склоняюсь к первой.

— Почему?

Ленин подумал.

— Я склоняюсь к первой по двум основаниям. Первое: у нас за прошедшие четыре года выработался стиль, который читателю газеты и избирателю в Думе понятен. Если мы этот стиль резко сменим на жёсткий, мы потеряем часть кадетских голосов в Думе, какие нам в важных моментах нужны. Второе: у нас в плане двенадцатый год. До него два года. Если мы за эти два года сорвёмся в радикальное русло, мы Столыпина и государя резко настроим против нас, и они нам перекроют кислород на тот момент, когда нам кислород будет нужен больше всего.

— Я согласен.

— Я знал, что Вы согласитесь. Я Вам это говорю не для согласования, а для отчёта.

— Хорошо.

— У меня вторая точка зрения, к которой я не склоняюсь, есть у части ЦК. Богданов её поддерживает. Луначарский тоже. Через два-три месяца у нас по этому вопросу будет крупный внутрипартийный спор. Я хочу, чтобы Вы это знали заранее.

Я кивнул.

— Я Вам в этот спор не лезу. Это Ваша партия. Я Вам только скажу: если у Вас по результатам этого спора Богданов и Луначарский выйдут из ЦК или из партии, я этого не пугаюсь. У Вас в этих людях разнородные оттенки. Их разделение в нынешний момент менее опасно, чем их разделение в двенадцатом году.

Ленин долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Это для меня тяжёлая мысль. Я с Богдановым работаю с третьего года. У нас с ним много общего.

— Я знаю.

— И что Вы мне советуете?

— Я Вам не советую. Я Вам высказываю наблюдение. Если у Вас сейчас выбор: рассориться с Богдановым или рассориться со Столыпиным — я бы выбрал рассориться с Богдановым. Богданов Вам через десять лет станет противником в любом случае. Столыпин Вам через два года будет нужен.

Ленин подумал.

— Это, Николай Иванович, тоже не та логика, какую я бы хотел.

— Я понимаю.

— Но я её приму.

— Принимайте.

Мы помолчали. Артемий принёс чай. Ленин взял чашку, держал.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос ещё.

— Слушаю.

— Кондратенко в новой Думе остаётся?

— Остаётся. Он на этот раз прошёл по Петербургскому губернскому списку как беспартийный. Государь его в Думу не назначал; он сам захотел избраться. Он у меня в Думе на четвёртый срок.

— У него с социал-демократами как?

— У него с социал-демократами ровные отношения. Он не Ваш, но он Вам по большинству вопросов сочувствует. Я через него Вам в важных моментах поправки буду проводить, как уже два года провожу.

— Принимаю.

Мы выпили чая. Ленин ушёл к десяти вечера.

После его ухода я долго сидел в кресле.

Я думал о том, что у меня сегодня с Лениным произошёл разговор, какого у нас с ним раньше не было. У нас раньше были разговоры на политические темы, по обзорам обстановки, по конкретным проектам. У нас сегодня был разговор о его собственной партии — о том, как ему её перестроить под мой план. И Ленин ко мне за этим разговором пришёл сам. Это значило, что у него в его собственной партийной голове он уже воспринимает меня не как стороннего советника, а как соучастника в его внутрипартийных решениях.

Это было крупно.

Это значило, что Ленин у меня уже не «союзник по плану», а часть круга в полном смысле.

С Витте у меня в эти же недели март-апрель шло другое.

Витте с осени девятого года жаловался на сердце. Кречетов, который к нему приезжал в Петербург в декабре по моей просьбе, посмотрел его и сказал: «Сергей Юльевич, у Вас стенокардия. Не острая, но устойчивая. Я Вам в подмосковный дом порекомендую не возвращаться один: Ваше сердце требует, чтобы Вы у себя были рядом с врачом и с близкими, не в одиночестве». Витте согласился. Он переехал в свой петербургский дом на Каменноостровском (не тот, где я жил, а его собственный, рядом с моим), забрал к себе жену и двоюродного племянника с семьёй. По его словам в декабре, ему «лучше».