Огнем и Мечом (СИ) - Марков-Бабкин Владимир

У Ивана тут свои задачи есть. Его меткачи контролируют не только ближайшие мосты. Хотя уже этим они перекрывают возможность скрытного скопления у наших войск в тылу противника. У пятерых из них лучшие длинноствольные штуцеры-«винтовки», заряжаемые с казны. Ручная работа! Снаряжённые с аптекарской навеской патроны, пули «распирающие» особые, капсюльный замок, откидной в бок винтовой патронник, над стволом трёхкратного увеличения прицел. Окуляры — две капли чистейшей родниковой воды размером с алтын. На переднем метки. Очень для стрельбы удобные. Уверено на версту и пару цепей бьёт, то есть на тысячу двести мер по новой императорской системе. В общем, не винтовка — песня! Стоит правда каждая как вся Иванова деревня. И весит не мало: четырнадцать с половиной фунтов, по-новому это почти шесть кило. Так и с того что? Не егерям за винтовку платить, и не им в бой стоя ходить. Выбрал позицию, оборудовал лёжку, положил ствол на упор и сам рядом лежи. Главное глаза открытыми держи — цель пожирнее не упусти.

Остальные его меткачи, тоже не с пустыми руками, конечно, по номерам распределены. Ещё у пяти штуцеры попроще. У остальных пистоли и подзорные трубы. Они больше для наблюдения и охраны. Да вот один такой на соседней ели на десять метров выше Ивана сидит. «Тювик» самый легкий, у него два пистоля, бебут да трубы бинокулярные увеличением четыре у короткой, а у длинной двенадцать.

Глазастый малый. Как Сыч, он же сержант Ганнибал, после Гросс-Егерсдорфа с дерева свалился удачно, пришлось новые «глаза» искать. А тут Гурий Иваныч к отцу из Шляхетского корпуса сбежал… Выпороть бы. Да ведь на войну бежал, а не обратно. Вот и сидит второй день лейб-гвардии каптенармус Анучин младший высоко на ели, пропитывается смоленым и боевым духом. И много ещё чем. Такая уж у егеря жизнь. Не розами она пахнет.

Тювик поднимает руку над головой. Держит. Опускает её указывая на восток.

Хумай отвечает таким же понятием руки. Берёт подзорную трубу. Наводит. Ничего особенного. Тучки и солнце. Снизу пруссаки готовят к атаке полки. Что же сын увидел?

Повернувшись Иван видит, как глазастый отпрыск сложив из пальцев козу «торкает» её вперёд. Потом раскрывает ладонь и, покачав в локте, чуть поднимает её.

Секунд-майор напрягает глаза. В далеке, над холмами у самого горизонта невысоко парит странная птица. Иван поднимает командирский бинокль. Точно! Планер. С едва различимым даже с четырёхкратным увеличением наблюдателем. В верстах наверно в десяти-двенадцати.

Указательный палец Тювику вверх и кивок. Зоркий. Тихий. Терпеливый. Будет из парня толк. Бой ещё не начался, а то что не уйдёт отсюда Фридрих без короба сюрпризов сын увидел.

А Фриц похоже начинает, артиллеристы подпалили фитили. Анучин сложил руки и щебет свиристели полетел над лесом. Лес затих. Только где-то у реки зарянка поддержала беспокойную птицу.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. НОЙМАРК. ЦОРНДОРФ. 23 августа 1758 года.

— Ваше Королевское Величество, — фон Мантейфель отдал приветствие приблизившись к обозревавшему дымы сражения начальству.

— О, Генрих! — приветствовал генерал-лейтенанта король, — на какую няньку ты оставил своих померанцев? На Цитена? Этот старый Буцефал может не дождавшись Вас начать наступать.

— Не наговаривайте на Ганса, Ваше Величество, — ответил генерал, — он не Зейдлиц чтобы приказы обходить.

— Ну, ну, Генрих, я не смогу вам второй раз стоять против вашего кузена Ивана, — ухмыльнулся король, — если он его захватит первым, то вы брата у русских не обменяете, он же вроже как раз у этого русского Цёге-фон-Мантейфеля заложником в поместье?

— Да, Ваше Величество, — под твердил Генрих, — даже письмо недавно прислал.

— Что пишет?

— В основном семейное, — пояснил генерал, — но вот отмечает когда они русским под Гросс- Егерсдорфом в тыл вышли то их встретили щиты.

— Только ко то?

— Нет, Ваше Величество, но когда мы подступили к русским они тоже выставили щиты, — к отметилфон Мантейфель.

— И как это им против наших пушек помогло? — удивился Фридрих, — разметало уже наверно в клочья вместе с стоящей за ними пехотой⁉

— Разметало, и горит как захваченный с утра нами русский обоз, — подтвердил генерал.

Фридрих скривил нос. Оказавшийся сенным русские вагенбург с самого утра противно чадил.

— Стоп! Генрих! — повернулся в недоумении король Прусский, — там что так много щитов что бы дымить?

— Так точно, Ваше Королевское Высочество! — отрапортовал генерал, — мои лазутчики сползали к их позициям, так вот их «стойкие гренадеры» тоже в массе своей горят.

— И не уходят? — удивился Фридрих, — железные люди!

— Стойкие. Но не в этом дело. Это чучела.

— Чучела? — изумился Фридрих.

— В основном одетые в русскую форму и кирасы чучела, — пояснил фон Мантейфель, — а за ними есть невысокий бруствер и наверно окоп, русские жду наше атаки там.

Фридрих сжал губы и нервно задышал.

— Dreckiger Arschloch! Выродок голштинский! — выплюнул правитель Бранденбурга, — варварами правит и так и воюет, подло! От пуль прячется, а беззащитный Кюстрин сжёг!…

Генерал фон Мантейфель слушал высочайший словесный мат стоически. У правящего Гогенцоллерна была очередная истерика. Ему надо выговорится. Найти виновного. Ведь не может же король быть виновен в том что уже спалил четверть порохового запаса артиллерии, и потерял пятую часть батарей в ответном огне, паля по сути по воробьям?

— Scheiße! Генрих, езжайте к своим батальонам и принесите мне голову придумавшего это бесчестие! Фермора или Кейта. А я её оправлю их московскому ордынцу! И пленных не брать! Трусы не достойны жить! А за сгоревших детей и немок Кюстрина не знайте этими варварам пощады! Идите!

Козырнув, генерал вскочил на коня и поспешил к своим кирасирам. Конечно первой должна пойти пехота, но ворваться в русский штаб суждено будет не им. Пруссии нужна эта победа! И Генрих фон Мантейфель, как и его король Фридрих Великий, за ценой её не постоит.

* * *

БРАНДЕНБУРГ. НОЙМАРК. ЦОРНДОРФ. 23 августа 1758 года.

Капитан Лопухин пользуясь краткой передышкой собирал немногих уцелевших гренадер своего первого гренадерского полка. Полковник Языков державшийся после ранения из последних сил был отправлен в тыл, а сам Авраам Степанович остался за старшего офицера. От полка если и осталось разве что на батальон, то хорошо, потому Лопухин ставил в строй и смешавшихся уже на поле стрелков Санкт-Петербургского и Вятского полков. Капитан последних, фон-Вейсенштейн, был сильно ранен прусскими штуцерниками и потому старшинство сбереженного от сабель и пуль Лопухина без возражения принял.

Странная штука жизнь. Старший брат и отец Авраама сгинули в сибирской ссылке. Мать, прежняя Императрица, из прихоти своей, изуродовала. Но, двенадцатилетнего Абрашу не тронула, дала родственником поднять его и обучить в Рыцарском ещё корпусе. Господь гнев Царский отвёл. А сегодня от ран и смерти пощадил. Для чего? Что б Петру Фёдоровичу служить? Тому, кого брат с матерью, как говорят, придушить вожделели? А. Пустой. Трёп один был, да и не стали б они и говорить ежели б знали какой сильный будет и заботливый у России Государь.

А сегодня…

Сегодня, за час до полдней, пруссаки как начали палить… Полегли бы все солдатики под их пушками. Так фельдмаршал Кейт вместо гренадеров под огонь чучела пустил, пока Лопухин прятался с гренадерами в окопах. Пока дымом не заволокло конечно и в чучельном полку немало живых было. Изображали движение, даже стреляли немного. Но потом Фридрих час по соломе в мешках да кирасах свои ядра изводил, а как понял, что к чему, то гвардию на их фланг бросил. Первую атаку отбили. Полк ещё целый был. Задумка Царская сработала. Что это не Якова Вилимовича хитрость та была, вся армия твердит. Кейт командир умелый, но с фантазией у него не очень. А вот Государь… Государь — велик полководец! Хитёр, дерзок, но обстоятелен в своих дерзновениях.