Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей

— Думаю, а толку? Она с Федькой подружилась.

— Может, оно и к лучшему?

— Спать пора, — резко закончил Гриша.

Он ушёл в темноту, а я ещё посидел немного, глядя на звёзды. Потом вернулся в землянку. Умка спала, свернувшись калачиком. Я лёг рядом, прикрыл её тулупом. Она во сне придвинулась ближе, и я слушал ее мерное посапывание.

Утром мы сходили проведать место пожара. Всё было спокойно, только чёрные пятна выжженной травы напоминали о вчерашнем. Иван усмехнулся:

— Вот так живёшь: богдойцев ждёшь, а тут земля под ногами загорается.

— Тайга своё знает, — подхватил я.

Вернувшись, я пошел к конюшне. Буряточка нуждалась в чистке, да и Монголик, которого Гришка не всегда успевал холить, смотрел виновато. Игнат Васильевич уже был там, раздавал овёс.

— Принимайся, Дмитрий. Пока молодёжь отсыпается, мы с тобой и управимся, — кивнул он.

Я взял скребницу, подошёл к Буряточке. Она ткнулась мордой в плечо, дохнула теплом.

— Хорошо, что сам за ней ходишь. А то иной раз смотрю: казак на коне красуется, а как до ухода — лошадка немытая, непричесанная. Это ведь не просто скотина, Дмитрий. Это товарищ.

— Знаю. В станице нас с детства учили: конь казачью душу чует. Обманешь его — он тебя и не простит, и в бою подведёт.

— Верно. Я вот Сокола своего, царствие ему небесное, с году приучал. Жеребец был — золото, а характер — бес. Бывало, на него никто сесть не мог, а я как подошёл — он голову склонил, будто признал. И пятнадцать лет потом носил, ни разу не подвёл.

— А откуда он у вас взялся?

— На ярмарке выменял. У бурят. Те лошадей понимают, ох как понимают. Монголик вон, тот же корень. Крепкий, выносливый. Ты к нему поприглядывайся. Весной, может, твоим станет.

Я перешёл к Монголику. Тот покосился, но дал провести щеткой по гриве. Шерсть у него была густая, свалявшаяся. Работа предстояла долгая.

— Игнат Васильевич, как вы лошадей на морозе держать будете? Конюшня у нас ладная, но до весны ещё далеко.

— Дровами запаслись, сеном тоже. Травин вчера говорил, что ещё копну велят привезти, пока дороги стоят. А мороз… Он лошади не враг, если с умом подходить. Наша забайкальская порода к холоду привычная. Буряточка твоя, вон, и в снегу спать может, коли надо.

— А Монголик?

— А этот и подавно. Их предки в степи под сорокаградусным морозом ночевали. Так что не переживай.

Буряточка недовольно фыркнула, явно не соглашаясь на такой расклад событий. Я потрепал её по холке.

— Слышишь, что про тебя говорят?

Она мотнула головой, отчего колтуны в гриве заплясали. Игнат Васильевич рассмеялся.

— Ох, и характерная! Ты её, Дмитрий, не забывай. Лошадь без ласки — всё равно что казак без шашки. Вроде и есть, а толку нема.

Закончив с чисткой, я засыпал овес в ясли. Монголик ткнулся мордой в мое плечо, будто благодаря. Игнат Васильевич поднялся, отряхнул полы.

— Ладно, пойду к Травину. Скажи, коли чего надо будет.

Я остался в конюшне. Буряточка жевала, поглядывая на меня тёмным глазом. Монголик стоял рядом, грел боком. В стойлах было тепло, пахло сеном и лошадиным потом — запах, который я полюбил ещё в этой жизни, а может, и в прошлой.

Ближе к вечеру, когда лагерь уже затихал, из-за частокола донёсся странный звук. Сперва я подумал — ветер свистит. Но ветра не было. Звук нарастал, переходя в низкое горловое пение, от которого мурашки бежали по коже.

Собаки завыли разом. Казаки повыскакивали из землянок, хватаясь за оружие. А потом из темноты выступила фигура.

Хэнгэки.

Он шёл неспеша. Его узнают по рыжему кафтану с железными подвесками и короне с четырьмя рогами. Шаман остановился у ворот, поднял голову и безумно улыбнулся.

— Оленята! Принимайте гостя!

Я вышел из землянки. Умка метнулась за мной.

— Он здесь? — прошептала она.

— Здесь.

Хэнгэки, завидев меня, просиял:

— Оленёнок! А я к тебе.

Казаки расступились. Шаман прошел к костру, сел прямо на снег, вытянул ноги к огню.

— Хорошо у вас. Тепло.

Травин подошел, хмурый, с рукой на кобуре:

— Это что за гость?

— Шаман Хэнгэки. Свой.

— Свой? Ладно, разберёмся.— Травин смерил его взглядом.

Но шаман уже смотрел на Умку:

— Иди сюда, девочка. Не бойся.

Она шагнула вперёд. Хэнгэки взял её за руку, заглянул в глаза. Потом отпустил и повернулся ко мне:

— Ты, казак, стой. Я к тебе потом приду.

Через час, когда лагерь успокоился, Хэнгэки сидел у моего костра. Умка уснула.

— Слушай, оленёнок. Амба тебя зовёт.

— Тигр? Тот самый? — внутри появилось саднящее чувство.

— Тот. Воет в тайге третью ночь. Слабый стал. И зовет тебя. Духи говорят: иди. Если не пойдешь, то пожалеешь.

— Зачем ему я?

— Не знаю. Но амба тебе не враг. Помнишь, как вы встретились? Ты не стрелял. Сказал уйти. Она ушла. Теперь она зовёт.

Я помолчал, глядя на огонь.

— Хорошо, я пойду. Где она?

— На старой тропе, где вы золото искали. Иди один. Духи не любят, когда толпой ходят.

Хэнгэки поднялся, поправил корону, и железные подвески глухо звякнули.

— Не бойся. Амба тебя не тронет.

Он ушёл в темноту, и звук его пения долго ещё стоял в ушах.

Я посидел ещё немного у костра, потом вернулся в землянку. Умка не спала — сидела на шкурах, держала в руках какой-то узелок.

— Слышала? — спросил я.

— Слышала. Завтра пойдешь?

— Пойду.

Она кивнула, развязала узелок. Там лежали кусок вяленого мяса, горсть сухарей, маленький берестяной туесок с чем-то.

— Возьми с собой. Дорога дальняя, — сказала она, протягивая узелок.

— Спасибо.

— Не за что.Ты возвращайся главное.

— Обязательно.

Она хотела что-то ещё сказать, но только махнула рукой и отвернулась к стене.

Утром я собрался в дорогу. Умка провожала до ворот, молчала, только смотрела пристально. Я уже взялся за калитку, когда она окликнула:

— Железный человек.

Я обернулся.

— Амулет, который дал шаман, при тебе?

Я коснулся груди, костяная фигурка висела на ремешке.

— При мне.

— Носи, — сказала она и пошла к землянке, не оборачиваясь.

Я пошёл один. Тропа была знакомая. Снег выпал глубокий, идти тяжело, но я упрямо пробивался вперёд. К полудню вышел к тому месту, где мы нашли растерзанного охотника. Всё было засыпано, только камни чернели.

А потом я услышал не рык, не рёв, а слабое, надрывное поскуливание. Оно доносилось с сопки.

Я пошёл на звук. Забирался всё выше, цепляясь за корни и камни, пока не увидел расщелину между скалами, это был узкий вход в пещеру. Из неё тянуло звериным запахом и чем-то ещё, тёплым и пока что живым.

Я достал револьвер, но держал опущенным. Шагнул внутрь.

Амба лежала на боку, тяжело дыша. Страшно худая, ребра выпирали, шерсть свалялась. Но не это поразило меня. Рядом с ней, прижавшись к брюху, копошился маленький комок.

Тигрёнок.

Он тыкался носом в мать, искал тепло и молоко. А она лишь слабо поднимала голову и снова роняла её на камни.

Я понял. Амба умирала. Не от ран, от старости, от того, что не могла охотиться, кормить себя и детеныша. И она позвала меня. Того, кто не стал стрелять, кто сказал: «Уходи».

Я убрал револьвер, присел на корточки. Тигрица смотрела на меня желтыми глазами. В её взгляде не было злобы, а только усталость.

— Ты хочешь, чтобы я забрал его? — прошептал я.

Она слабо шевельнула хвостом, придвинула тигрёнка ближе. Я осторожно взял его. Маленький, лёгкий, тёплый. Он даже не пытался царапаться, только сильно дрожал. Тигрица смотрела, потом медленно лизнула детёныша в последний раз и закрыла глаза.

Я постоял ещё немного, держа тигрёнка за пазухой. Потом вышел из пещеры на свет.

Солнце уже клонилось к закату. Тигрёнок притих, свернулся клубком у меня на груди и уснул. Я спускался по склону и не услышал их.