Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр

— И всё, — говорит он.

— И всё.

— У меня, Пашка, ниже пусто. Курс — пусто, высота — пусто, чем загружены — пусто, куда идти, если не выйдем, — тоже пусто. Я с одной целью тебе ничего не сосчитаю.

— И не считай. Держи пустое пустым.

Он поднимает голову.

— А если так и не дадут?

— Значит, будем знать, чего нам не дали. Это тоже сведения.

Он смотрит на меня секунду, потом кивает и уносит лист.

Свет в окне сходит на нет. Стена сначала серая, потом никакая.

Ночь тут долгая, и я в ней не сплю подряд, а проваливаюсь кусками и всплываю оттого, что нога затекает и начинает ныть по-новому. Раз за ночь кто-то проходит мимо двери. Раз — далеко хлопает мотор, коротко, будто пробуют и глушат.

Утром свет приходит от окна и ложится на побелку широкой полосой, и в этой полосе бинт на моей ноге видно совсем другим, серым и несвежим.

Лида разматывает его и бинтует заново.

— Пятое сегодня, — говорит она, будто между делом. — Второй день лежите.

Пятое. Значит, двое суток осталось с половиной.

— Смотрите глаз, — говорю я. — При этом свете смотрите.

Она берёт мою голову за подбородок и поворачивает к окну.

— Открывайте оба. Смотрите на раму. Теперь на мою руку. Теперь опять на раму.

Я делаю. И на середине понимаю, что делаю это без усилия.

Рама стоит чётко. Ладонь её вижу целиком, с пальцами, вижу тень от них на подоконнике. Слеза набегает раза два, но она не стоит стеной, как вчера, и уходит сама.

— Лучше, — говорю я честно.

— Вижу, что лучше.

Внутри поднимается быстрое и глупое, и я его придерживаю за шиворот.

Днём. При широком свете, в двух шагах, отдохнувшим глазом, лёжа. Ночью в кабине я его не пробовал и пробовать не буду, потому что гасить тут лампу и смотреть в угол ради собственного удовольствия — это не проверка, а обман себя.

Лида переходит к ноге.

— Стопу.

Стопа идёт, и идёт дальше, чем вчера.

— Колено. Сами.

Колено сгибается, и на середине упирается, и упирается уже не в стену, а в вязкое.

— Больно?

— Меньше.

— Меньше — это не «нет», — говорит она. — Садиться будем. Не вставать. Садиться.

Она подставляет табурет, зовёт кого-то от двери, и приходят руки. Меня берут под мышки, ногу берут отдельно и несут отдельно, и я перебираюсь с койки на табурет и обратно, и на середине этого пути правая пятка касается пола.

Касается.

Я даже вес на неё не переношу, только касаюсь, и всё внутри кричит, что вот же, вот, стоит только надавить.

Надавливаю чуть-чуть.

Нога уходит вбок. Не подламывается со всего маху, как четвёртого, а именно уходит, теряет линию, и меня тут же перехватывают под руки.

— Хватит, — говорит Лида.

— Хватит, — соглашаюсь я.

Меня укладывают обратно, ногу поднимают на одеяло.

Вот и вся арифметика. Коснуться могу. Опереться нет. Между этими двумя вещами не полшага, а вся моя работа, потому что педаль — это не касание, это усилие, которое надо держать минутами, и держать после часов, и держать, когда машину ведёт.

— Ходить не пробуйте, — говорит Лида.

— Не буду.

— И к Гордееву за отменой не ходите.

— Я и дойти не могу.

Она не улыбается, но что-то у неё в лице сходит на полтона мягче, и она уносит таз.

Руденко приходит к обеду.

Один, без Плешакова, и по этому я понимаю, что они там наверху решили не тратить два человека на одну дорогу.

— Снимаем, — говорит он с порога. — Правый снимаем. Осмотрели вблизи, поговорили, поспорили, сошлись. Регулировкой не вернуть, я тебе это и вчера говорил.

— Кто за что был?

— Васька сразу за снятие. Я хотел на месте раскрыть.

— И что?

— И то, что на месте я до половины не доберусь, а до чего доберусь, то в дырку не увижу. Значит, снимать.

Он стоит, широко расставив ноги, и вытирает руки об одну и ту же ветошь, и я вижу по ветоши, что руки он ей уже не отчистит.

— Что там внутри, скажете?

— Не скажу.

— Совсем?

— Пашка, — говорит он терпеливо. — Мотор надо снять, разобрать и осмотреть. Пока он на самолёте висит, я тебе назову только сказку. Тебе сказка нужна?

— Нет.

— И мне нет.

Спрашивать дальше некуда, а спросить хочется, и вопрос у меня один, и он на языке лежит целые сутки.

Другой мотор. Есть или нет.

Я его не задаю.

Потому что «есть» бывает разное. Бывает где-то на складе за морем, бывает у соседей, которые сами на нём летают, бывает такой, который надо перебирать дольше нашего. Пока агрегат не выделен нам, не проверен и не поставлен на место, его для экипажа не существует, и заставлять человека гадать вслух я не стану.

— Обшивку тоже вы? — говорю я вместо этого.

— Обшивку другие. Своим чередом идёт.

— Она к мотору отношения не имеет.

— Не имеет, — говорит Руденко с удовольствием, будто я экзамен сдал. — Ты это помни, а то у нас любят складывать, что рядом лежит.

Он уходит.

Я лежу и складываю не то, что рядом, а то, что есть.

Мотор снимут. Снять это работа, и работа честная, и она уже идёт. Но снятый мотор на самолёт не ставится обратно из воздуха. Нужен другой, проверенный, нужен подъём, нужна установка, нужна подгонка, нужна приёмка. Ни одного из этих слов Руденко мне не сказал и правильно сделал.

Снятый мотор борт мне не даёт. К вечеру седьмого своей машины у меня не будет.

Вечер приходит, свет уходит со стены, и опять ночь идёт кусками, и опять я всплываю от ноги.

Утром бинт снова меняют, и снова полоса света лежит на побелке, и в этой полосе плавает мелкая пыль.

— Шестое, — говорит Лида. — Глаз давайте.

Шестое.

Глаз она смотрит быстрее, чем вчера, и это тоже сведения. Она уже не ищет, она проверяет.

Ближе к полудню в дверь заглядывает моторист.

Тот самый, с ведром, и без ведра, и на предплечье у него всё та же царапина, только уже подсохшая до тонкой полосы.

— По чужому борту, — говорит он в воздух. — Латку сняли. Под ней посмотрели.

Я жду.

Это, наверное, самые долгие две секунды за трое суток. Потому что под латкой могло быть такое, после чего машину не чинят, а списывают, и тогда весь наш обратный путь четвёртого числа означал бы, что мы дотянули на честном слове и не знали об этом.

— Такого, чтобы списывать, не нашли, — говорит он.

Выдыхаю.

— Что там было?

— Что было, то и было. Я вам перечислять не стану, я не приёмщик.

Правильно. Он мне и не должен.

— Дальше что?

— Собрали участок. Машину приняли после ремонта.

Собрали. Приняли.

Он не называет ни часов, ни дня, ни того, сколько человек над этим сидело, и меня это устраивает, потому что цифру я бы всё равно повторил потом Гордееву как знание, а знания у меня тут никакого нет.

— Значит, летает, — говорю я.

— Значит, исправна, — поправляет он. — Летать на ней будут те, чья она.

Вот оно.

Говорит он это спокойно и сразу уходит, без второго дна за словами, а я остаюсь с поправкой, как с камешком в сапоге.

Чья она?

Она не наша. Она никогда нашей не была. Мы взяли её на один вылет, потому что своё стояло с раскрытым мотором, и она нас вынесла из двух заходов и села на грунт, и я сидел в её кресле, не подогнанном под меня, и дышал чужой махоркой и чужим мылом, которыми пахла её кабина.

Пахнет чужим человеком. Значит, чужая. Один вылет в её кресле этого не меняет.

Тянет, конечно.

Тянет сказать вслух, что мы её обкатали, что мы за неё расписались кровью, что, по совести, она теперь наша. Так и присваивают, не силой, а совестью.

Не наша.

К вечеру шестого экипаж проходит через мою комнату по одному. Дверь тут одна, комната половинная, и вчетвером тут не встанешь, даже если очень захотеть, и это хорошо, потому что вчетвером мы бы уже начали строить планы.

Литвинов заходит с листом.

— Цель как стояла, так и стоит, — говорит он. — Остальное пусто.

— Вопросы к штабу собрал?