Пепел Павильона Сливы (СИ) - Хонихоев Виталий

Вдох. Выдох. Я полностью расслабляю мышцы лица. Надо взять себя в руки. Весь этот спектакль — для одного человека. Для той, кто принимает решения — Госпожи Фудзино. Кто такая Госпожа Фудзино? Старшая Фрейлина Среднего Двора. В Высшем нет старшей, там есть жены и наложницы Императора. Ходят сплетни что Госпожа Фудзино начинала с самого низа, что за ней нет знатного рода и что дворец — вся ее жизнь. Она — получает жалование, она — ответственная за все, что связано с фрейлинами, жизнь и смерть сотен людей зависят от одного ее слова и она — осознает эту власть.

Мне нужно привлечь ее внимание, заострить его и не отпускать. Но как? «Фудзино… Фудзино… Эта фамилия созвучна с 'Фудзивара». И то, и другое — «Поле Глициний», вот только у Старшей Фрейлины иероглиф «но» — дикое поле. У клана Фудзивара — «вара», равнина. Похоже. Но не то. Дешевая подделка.

Девочка из низов не могла получить такую фамилию при рождении. Она ее взяла, вернее — выпросила право носить.

Что я могу из этого выжать?

Отказалась от рода. Отказалась от брака. Взяла чужое имя, лишь бы стоять на ступеньку ближе к трону. Амбиции, стянутые железным корсетом самоконтроля. У нее нет поддержки крови. Она балансирует над пропастью: слишком чужая для аристократов, слишком высокомерная для слуг. Оступится — никто не подаст руки. Изгнанная госпожа вернется в поместье отца. Изгнанная Фудзино — умрет под забором.

Ее репутация всезнающей хозяйки — ее единственный щит. Госпожа Фудзино на самом деле — перфекционистка, боящаяся допустить ошибки, потому что любая ошибка может стать для нее последней.

Что же…

Я — выпрямляюсь. Поднимаю голову. И не только голову — я встаю с колен во весь рост и расправляю плечи. Медленно, словно распускающийся чайный цветок, давая всем окружающим проникнуться. Это тяжело, было бы легче встать разом, сухожилия в коленках протестуют против такой нагрузки, но мне нужна сцена, сейчас важен каждый жест, каждый вздох и конечно же — время.

Все это время я специально сжимала тело Аяко, невербально показывая какая она жалкая и никчемная, я ссутулилась, вжимала голову в плечи, вздрагивала от любого движения и громкого звука, опускала глаза вниз и неуверенно тискала ткань своей одежды, прикусывая губы.

Потому-то контраст должен быть оглушительным. Никто не узнает в этой девушке, что смело стоит напротив Фрейлины Фудзино — робкую Аяко-но Кодама. Эта девушка — высока, потому что я больше не сутулюсь. Сильна — потому что я развернула плечи. Уверена в себе — потому что ее руки и ноги не дрожат, а на губах появилась легкая улыбка. Даже высокомерна — потому что я чуть приподняла подбородок, так, как будто бы разглядываю всех собравшихся свысока. Больше нет Аяко-но Кодама, ее место заняла кто-то другая. И я не буду давать подсказок, пусть каждый сам придумает себе имя пострашнее.

Фрейлины замерли, кто-то охнул, кто-то невольно подался назад, в глазах у Аканэ на долю секунды мелькнуло смятение, у самой Фудзино — расширились зрачки от удивления.

— Что ты себе позволяешь… — ко мне двинулся было евнух слева и на долю секунды мне показалось что придется все же вступать в прямую физическую конфронтацию, потому что я сейчас в образе и не могу позволить, чтобы меня за шею в пол воткнули снова, это разрушит всю мою стратегию на корню! Но Госпожа Фудзино — поднимает руку и евнух — замирает на месте.

Правильно. Когда она сталкивается с непонятным — она предпочитает сперва узнать, а уже потом действовать. Именно этому научили ее десятилетия выживания при дворе. Торопыги и идиоты давно уже гниют в могилах или монастырях, в игре остаются только те, кто умеет ждать и не принимает поспешных решений. Эта женщина не ошиблась бы, приняв принца за нищего, даже если тот был бы одет как нищий. В ее смену в городе Багдаде некто Гарун аль-Рашид был бы в безопасности во время своих знаменитых вылазок в народ. Но это же — делает ее уязвимой для меня.

— Говорят, что немногие цветы могут вырасти и зацвести в диком поле. Но еще труднее зацвести в ухоженном дворцовом саду, не так ли? — я даже говорю по-другому. Аяко говорит — тихо, ее голос дрожит и меняет тембр, этот же голос — уверенный, низкий, я говорю из глубины грудной клетки. И — не тороплюсь, заставляя слушателей напрягаться, прислушиваясь. Краем глаза я виду как расширились зрачки и у стоящего рядом евнуха.

Эти слова должны задеть Старшую Фрейлину и они — задевают. Нет, она не дрогнула, ее лицо осталось таким же безмятежным, она уже давно играет в эту древнюю игру «кто моргнет раньше — того и унесут вечером на кладбище». Она в совершенстве владеет выражением своего лица, ей бы в покер играть. Но вот ее пальцы… мизинец на левой руке дрогнул, сжимая веер чуть сильнее чем следовало бы, побелел от напряжения.

— Но и среди цветов нет равенства. — продолжаю я, глядя прямо в глаза Госпоже Фудзино. — Некоторые более любимы садовником, поливаемы, избавляемы от сорняков и конечно же посажены в жирный чернозем. Но мне милее те, что пробивают себе дорогу сами, на окраине мощеной дорожки, где никто не заботится о том, есть у них тень, достаточно ли им воды… не слишком ли они умны в своих попытках выжить. Не так ли?

— … ты начинаешь дерзить мне, девчонка. — наконец подает голос Фудзино и я понимаю, что первый раунд я выиграла. Потому что голос у Старшей Фрейлины — хриплый и ей пришлось откашляться чтобы произнести фразу целиком. Отлично. Может быть, мне и не придется писать прощальное стихотворение до заката солнца.

— А ты все еще думаешь, что разговариваешь с бедной Аяко? Я полагала что ты умнее чем кажешься, Цветочек. — небрежно роняю я. На этот раз брови Старшей Фрейлины сходятся посередине, она хмурится.

— Взять ее. — говорит она, повысив голос. — И до рассвета я хочу увидеть ее прощальное стихотворение.

— Прекрасно. — киваю я. — Тогда до встречи, Цветочек. Я приду к тебе завтра. Может быть… в теле Аканэ. — вижу, как «змея Аканэ» — вздрагивает сильнее чем следовало бы. Это не ускользает, и от взгляда Фудзино. Евнухи по обе стороны от меня — не трогаются с места, что удивительно. Краем глаза я вижу, что они наоборот — делают шаг в сторону. Все понятно. Моя трансформация, вернее трансформация Аяко — произвела на них впечатление. Они не испугались бы обычной девушки, даже если бы знали, что она готова убивать. Это их работа. Но вот противостояние злому духу — совсем другое дело. Никому не охота быть проклятым.

— Кто ты такая? — прищуривается Госпожа Фудзино и фрейлины все как одна — отступают на шаг назад, как будто оставляя ее со мной наедине. Она замечает это, и ее верхняя губа чуть приподнимается вверх. Презрение.

Вот он — миг ради которого я все это и затеяла, короткий просвет в броне опытной интриганки и царедворицы. Она прекрасно понимает, что все, кто стоит за ее спиной — продадут ее ни за грош, она считает их глупыми трусихами, а уважает только тех, кто выше по статусу, выше и сильней. И если я…

— Цветок, который сумел прорасти сквозь каменистую почву в одиночестве узнает это одиночество издалека. — я позволяю своим плечам чуть опуститься и добавляю в голос усталость. — Порой это так… утомляет.

Наступает тишина. Сверху светит солнце, где-то вдалеке слышны голоса, скоро прачки оставят стирку, глажку и отбеливание и пойдут в столовую, чтобы позавтракать. А я стою посреди внутреннего двора Сливового Павильона напротив Госпожи Фудзино и гадаю не перегнула ли я палку… и о чем мне писать свое прощальное стихотворение. Охота есть. Я бы сейчас риса с тофу навернула… да даже рисовый отвар выпила бы. Мутный, невзрачный, но такой вкусный…

Вдалеке — раздается звон колокола. Час Змеи. Время утреннего приема пищи.

— Поистине так. — наконец приходит в себя Госпожа Фудзино и оглядывается по сторонам, призывая фрейлин к порядку строгим взглядом. — Чего встали! Час Змеи. Накройте нам с Аяко стол, мы будем завтракать прямо тут.

Глава 7

Глава 7

Стол принесли быстро — четыре служанки внесли его, торопливо семеня ногами, совершая маленькие шажочки внизу, но оставаясь неподвижными наверху. Этим они напоминали уточек на пруду — под поверхностью воды суетятся маленькие лапки с перепонками, а наверху — грация и спокойствие.