Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

Берзин с Аграновым удалились, члены Политбюро принялись яростно спорить, а я, услышав это имя, отстраненно откинулся на спинку кресла, погрузившись в собственные мысли. Слушая гул голосов, обсуждающих Троцкого, я внезапно осознал всю глубину деструктивной роли этого человека в истории страны.

Конечно, я не знал наверняка, был ли Лев Давидович реальным кукловодом этого заговора, или его образ просто удобно ложился в схему. Вполне возможно, что половина этих «право-троцкистских блоков» была липой, которую следователи Ягоды, а затем и их преемники, лепили ради карьеры и наград.

Но в одном я был уверен: кем бы ни выступал Троцкий — реальным вождем подполья, подставной фигурой или просто заокеанским пугалом, — его фигура генерировала тотальную паранойю. Одно его существование давало железобетонный повод для кровавой мясорубки. Людей сажали и расстреливали вполне реально, прикрываясь борьбой с его призраком.

И вот тут холодная, циничная мысль прошила мое сознание. Троцкого нужно устранить. Не дожидаясь сорокового года и ледоруба Меркадера. Прямо сейчас. Если отрубить эту мифическую голову, оппозиция лишится своего черного знамени, а Политбюро — главного повода для массового террора. Не будет Троцкого — не станет и десятков тысяч троцкистов, репрессированных за дело или без дела. Смерть одного эмигранта может стать предохранителем, который спасет сотни тысяч жизней.

Тут мои размышления прервал голос Кагановича.

— Аппарат НКВД прогнил насквозь, — горячо говорил Лазарь Моисеевич. — Берзин там сейчас авгиевы конюшни чистит, но это временная мера. Ян Карлович — армеец. Органам нужна твердая партийная рука.

— И чья же? — спросил Ворошилов.

— А ведь Николай предупреждал, — веско вставил Молотов. — Ежов еще полгода назад слал сигналы в ЦК. Писал докладные, что у Ягоды в ведомстве неладно, что Секретно-политический отдел мышей не ловит. У него нюх отличный.

Сталин медленно кивнул, соглашаясь.

— Верно. Николай Иванович проявил партийную бдительность. Правильный чекист, с пролетарской хваткой. Не то, что эти… эстеты.

— Он сейчас в Вене, в клинике, — напомнил Каганович.

— Пусть долечивается и срочно возвращается, — распорядился Сталин. — Будем поручать ему наведение порядка.

У меня внутри все оборвалось. По спине пополз ледяной пот, несмотря на жар от камина.

Ежов. Кровавый карлик. Маньяк, чье имя станет нарицательным синонимом террора. Опять это имя всплывает! Если Ежов возглавит НКВД на волне вскрытого заговора, да еще и получив от Политбюро карт-бланш на чистку, тридцать седьмой год начнется уже завтра.

Этого нельзя было допустить. Ни при каких обстоятельствах. Ежов не должен получить Лубянку. Ему вообще нельзя было доверять управление даже собачьим питомником.

Его нужно было валить. Срочно и грязно.

Следующим утром, свинцовым и дождливым, я ехал на Лубянку. Серое московское небо плотно лежало на крышах, словно придавливая город к земле. Телеграмма в Вену, скорее всего, уже отправлена. Положение там стабилизируется, австрияки со дня на день могут открыть границу, и тогда Ежов немедленно приедет в Москву. У меня оставались считанные дни, прежде чем Николай Ежов ступит на перрон Белорусского вокзала, чтобы принять из рук Сталина ключи от карательной машины. Допустить этого было нельзя.

Яна Карловича Берзина я застал в бывшем кабинете Ягоды. Военный разведчик выглядел так, словно третьи сутки вел непрерывный бой в окружении. Гимнастерка расстегнута на верхней пуговице, под глазами залегли глубокие тени, а на столе громоздились терриконы папок. Берзин, как впрочем, и я, днем с методичностью минера разгребал авгиевы конюшни НКВД, а ночами отчитывался перед Сталиным на кунцевской даче. Такой режим не мог не отразиться на нем.

— Проходите, Леонид Ильич, — глухо поздоровался он, отбрасывая в сторону очередную сводку. — Пейте чай, если найдете чистый стакан. Грязи здесь… на три трибунала хватит. И это мы только верхний слой копнули.

Повинуясь приглашающему жесту, я сел в глубокое кожаное кресло, в котором еще недавно вершил судьбы Генрих Григорьевич.

— Вы делаете важнейшую работу, Ян Карлович. Выжигаете заразу. Но я пришел поговорить о том, что будет дальше. О новом наркоме.

Берзин тяжело вздохнул и потер переносицу.

— Я слышал вчера, что вернее всего, им станет Ежов.

— Да. Ежов, — я подался вперед, понизив голос. — Ян Карлович, мы с вами реалисты. Вы знаете Николай Ивановича. И я знаю. Это человек с комплексом неполноценности, помноженным на садистские наклонности и абсолютную беспринципность. Если он сядет в это кресло, сразу начнет лепить заговоры там, где их нет, просто чтобы доказать свою преданность и полезность. Он зальет страну кровью. Мы получим террор, по сравнению с которым интриги Ягоды покажутся детской игрой.

Берзин долго смотрел на меня немигающим взглядом светлых, льдистых глаз.

— Согласен с вашей оценкой, — наконец произнес он. — Николай Иванович — истеричный и злобный функционер. Ему нельзя доверять даже управление ротой, не то что наркоматом. Но Хозяин видит в нем преданного пса.

— Значит, нужно сделать так, чтобы Хозяин побрезговал взять этого пса во двор, — жестко сказал я.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как за окном гудят автомобильные клаксоны.

— Что вы предлагаете? — тон Берзина стал настороженным.

— Сыграть на опережение. Пока он в Вене. Вы — глава военной разведки. У вас там есть резидентура. Нелегалы. Нам нужна провокация. Скомпрометировать его так, чтобы это легло на стол Сталину до того, как Ежов пересечет границу. Моральное разложение, контакты с иностранцами… что угодно. Он должен сломать шею до того, как доберется до этого кабинета.

Произнося эти слова, я видел, как меняется лицо Берзина. Усталость исчезла, уступив место ледяному отчуждению. Армейская кость. Старая гвардия.

Он медленно поднялся из-за стола, заложил руки за спину и подошел к окну.

— Вы понимаете, что вы мне сейчас предлагаете, товарищ Брежнев?

— Да. Спасти страну от маньяка.

— Нет. Вы предлагаете мне сфабриковать компромат на члена ЦК, — отчеканил Берзин, не оборачиваясь. — Устроить грязную ловушку для «своего». Использовать агентурную сеть не против врагов государства, не против шпионов, а для внутрипартийной грызни.

Он резко обернулся, и в его глазах горел гнев.

— Мы — солдаты революции, Леонид Ильич. А не наемные убийцы и не шантажисты. То, что вы просите — это методы Ягоды! Подставы, фальшивки, шантаж. Если мы начнем действовать его методами, то чем мы лучше него? Ради какой бы «высокой» цели это ни делалось, грязь остается грязью.

— Знаете, Ян Карлович, не надо равнять убийцу и хирурга, пусть у обоих в руках ножи. Иногда, чтобы вырезать гангрену, нужно испачкаться в крови, — попытался возразить я. — Белые перчатки здесь не помогут!

— Мой ответ — категорическое «нет», — отрезал Берзин тоном, не терпящим возражений. Он сел обратно за стол, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. — Я не стану в этом мараться. И вам, Леонид Ильич, советую быть осторожнее с такими идеями. Иначе мы и оглянуться не успеем, как сами превратимся в тех, кого сейчас расстреливаем.

Спорить было бесполезно. Берзин был человеком чести, прямым как клинок шашки. А шашкой не делают хирургических операций в гнойниках.

— Простите за беспокойство, Ян Карлович, — сухо бросил я и пошел к двери.

Выйдя в длинный коридор Лубянки, я почувствовал, как колотится сердце. Отказ Берзина не отменил угрозы, он лишь усложнил задачу. Рыцарь революции умыл руки. Что ж, его право.

Но если честный солдат отказался стрелять в спину маньяку, значит, мне нужен другой человек. Тот, кому нечего терять. Тот, для кого провокации, ложь и шантаж — это не грязь, а искусство и единственный способ выживания.

Я развернулся и решительно зашагал по коридору к кабинету Первого заместителя наркома. К Якову Сауловичу Агранову.