Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел

— Передам.

Он взял записку, ушёл.

В тот же вечер ко мне в гостиницу пришёл Сосо.

Я этого не ожидал. Я думал, что Сосо ответит запиской, что встречаться сейчас не готов. У человека в горе обычно никаких сил на встречи нет. Но он пришёл.

Он вошёл в номер в восемь вечера, в чёрной поддёвке, в сапогах, в наброшенном на плечи чёрном пальто. На голове чёрная папаха. Лицо за две недели похудело и потемнело. Глаза провалились. Усы и борода не подстрижены, отросли.

Я встал, подошёл к нему. Он мне коротко поклонился. Я подал руку. Он подал свою. Рука у него была холодная.

— Иосиф Виссарионович.

— Николай Иванович.

— Садитесь.

— Я не сяду. Я постою.

Я кивнул.

Артемий тихо вышел из соседней комнаты, поставил на стол чайник и две чашки, ушёл обратно, закрыл за собой дверь. Мы остались вдвоём.

Я сел в кресло у окна. Сосо остался стоять у двери, не снимая пальто.

Долго молчали.

Потом он сказал:

— Николай Иванович. Я Вас спрошу одну вещь.

— Слушаю.

— Зачем Вы приехали?

Я посмотрел на него. У него лицо было каменное, но в глазах было то, что бывает у людей, у которых вырвали что-то живое и которые сами ещё не понимают, что они с этим делать.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. Я приехал, потому что Вы один. У Вас сейчас мать в Гори. У Вас сейчас сестра жены здесь, в Тифлисе. У Вас сын у этой сестры. У Вас Шаумян рядом. Этого мало. У человека в Вашем горе должно быть рядом старшее. Я приехал быть старшим, если Вы меня примете. Не партийным старшим. Не служебным. Простым.

Сосо долго смотрел на меня.

Потом снял папаху. Положил на стул у двери. Снял пальто. Положил поверх. Подошёл к креслу напротив меня. Сел.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вас в первой нашей встрече в апреле спросил: «Что Вам от меня нужно?». Вы мне ответили: «Знакомимся, совместная работа через два года». Сейчас три месяца не прошло. Вы ко мне приехали через четыре с половиной тысячи вёрст. Я Вам этот вопрос задам ещё раз. Что Вам от меня нужно?

— Иосиф Виссарионович. Сегодня от Вас мне ничего не нужно. Я приехал, потому что у меня в жизни тоже умерла жена. В тысяча девятьсот, простите, в обыкновенной моей жизни в одна тысяча восемьсот девяносто восьмом году. Я её похоронил один. У меня тогда рядом старшего не было. Я через это прошёл сам. Я знаю, как это проходится. Я Вам не пришёл говорить, что я Ваше горе разделяю. Я не разделяю, я его не могу разделить. Я Вам пришёл сказать, что я рядом. Если Вам в эти дни нужно будет, чтобы Вам кто-то налил чая, я налью. Если Вам нужно будет, чтобы кто-то выслушал, я выслушаю. Если Вам нужно будет, чтобы кто-то ушёл, я уйду. Я Вам не клиент Вашего горя. Я Вам товарищ по случаю.

Сосо долго молчал.

У него на лице ничего не двигалось. Но я видел, как у него в горле двигалось горло, как у человека, у которого комок к горлу. Он пытался его проглотить, у него не получалось.

Потом он сказал тихо:

— Налейте.

Я налил чая. В обе чашки. Подал ему одну. Он взял. Сидел, держал. Не пил.

Мы сидели молча. Минут пятнадцать. Потом он сделал один глоток. Поставил.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я её любил. Я Вам это скажу один раз и больше не скажу. Я её любил. Я думал, что я работаю в партии, что у меня есть товарищи, что у меня есть программа, что у меня есть Кавказ. Я думал, что у меня всё это есть. А оказалось, что у меня была одна она, а всё остальное я ради неё делал. Я этого не понимал, пока она была. Я понял, когда её не стало. Я сейчас сижу и думаю: что я теперь буду делать? Партия у меня есть. Программа у меня есть. Кавказ у меня есть. А она у меня нет. А значит, что-то главное у меня нет.

Я смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я это слышу.

— Что Вы это слышите?

— Я слышу, что Вы любили жену. Я слышу, что Вы её больше любили, чем своё дело. Я слышу, что у Вас сейчас в груди пустота, какую делом не закроешь.

— И что Вы мне скажете?

Я долго смотрел на него.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам скажу одно, и это будет всё, что я Вам сегодня скажу. У меня в моей жизни эта пустота тоже была. Двадцать пять лет я её носил. Двадцать пять лет я думал, что я работаю ради дела, и что дело меня держит. На самом деле меня всё это время держало то, что я свою жену не предал. Я после её смерти не женился. Я в кабаки не ходил. Я гулять не гулял. Я работал, потому что больше ничего делать не мог. Это работало. Но это была не та работа, какой я работал бы с ней. Это была работа в одиночестве.

— И что мне это даёт?

— Это Вам даёт одно. Если Вы свою Катю сейчас удержите в себе, она у Вас будет рядом всю Вашу жизнь. Если Вы её отпустите, она от Вас уйдёт. У Вас в работе через два года, через пять лет, через двадцать лет будут моменты, когда Вам нужно будет принять решение, которое в Вашей грузинской и в Вашей партийной правоте будет одно, а в Вашей человеческой правоте — другое. В эти моменты у Вас будет два советчика. Я Вам и партия Вам скажет одно. Катя Ваша скажет другое. Вы будете выбирать. Я Вам сейчас говорю одно: слушайте её. Она у Вас не оттуда, она у Вас здесь, в груди. Она у Вас знает то, чего я Вам не скажу и чего партия Вам не скажет. Она у Вас была не для того, чтобы её похоронить, а для того, чтобы она у Вас всегда была.

Сосо долго молчал.

Потом у него глаза заполнились слезами. Он их не вытирал.

Я взял из его рук чашку, поставил на стол. Он не возражал.

Мы сидели молча. Долго. Артемий за дверью не двигался; я слышал, что он стоит у двери и не дышит.

Потом Сосо встал. Подошёл к окну. Долго смотрел на улицу. Я не двигался. Я не торопил.

Через минут десять он повернулся.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вам Ваше предложение по поводу сына сейчас услышу. Я знаю, что у Вас оно есть. Шаумян мне о нём не говорил, но я знаю, что Вы такой человек, что Вы с пустыми руками к человеку в горе не приезжаете. Скажите.

Я посмотрел на Сосо.

Он меня прочёл насквозь. У меня в дорожной сумке действительно лежала записка, в которой я ему написал предложение взять Якова в Хабаровск на воспитание к младшей родственнице Селиванова, у которой своих детей не было. Я эту записку готовил в поезде, я её собирался ему отдать только если он первым спросит, и только во вторую или третью встречу, не в первую. Сосо это всё угадал.

— Иосиф Виссарионович. У меня в Хабаровске есть младшая родственница моего начальника штаба, Селиванова. Зовут её Александра Андреевна. Тридцати четырёх лет. Замужем за обычным инженером путей сообщения. Своих детей нет, иметь не может. Она у Селиванова два года назад просила найти ей сироту на воспитание, мы тогда не нашли. Я Вам предлагаю: Якова можно отправить к ней. С полным согласованием с Вашей семьёй. На годы, какие Вы укажете. Александра Андреевна женщина простая, без всяких претензий, мальчика поднимет как родного. Селиванов с её мужем мне в этом ручается лично.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я Вам этого не приму.

— Я понимаю.

— Я Вам не приму, потому что Яков остаётся при сёстрах Сванидзе, в Тифлисе. Это решение я принял в первые два дня после Катиной смерти. Александра у Сванидзе в Тифлисе. Сашико у Сванидзе в Тифлисе. Они мальчика поднимут, как Катя бы хотела. Я Вам Вашего предложения не приму, но я Вам за него благодарен.

— Принимаю Вашу благодарность.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— Я к Вам с этого вечера буду относиться с уважением.

Я долго смотрел на Сосо. У меня в груди что-то ёкнуло. Я ему в апреле сказал, что Ваше уважение не прошу, что прошу товарищеского контакта. Сосо тогда сказал, что уважение у него редкое. И вот сейчас, через семь с половиной месяцев, он мне его дал.

Не за политику. Не за партию. Не за газету. За то, что я к нему приехал.

— Иосиф Виссарионович. Спасибо.

— Не за что.

Мы пожали руки. Не вставая.

Сосо сел обратно в кресло. Допил чай. Подержал чашку.