Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

Резанов прищурился. — Пётр Александрович хвалил вашу работу. Кто был наставником? Угрюмов? Акимов?

Ну, начинается…. Этот тип, похоже, любит поболтать ни о чем. То есть, об искусстве.

Ладно, если нихрена не знаешь — говори уверенно и обтекаемо. Я это со школьной скамьи уяснил.

— Я больше по естественной манере. Природа — лучший учитель. — произнес я, пожимая плечами.

— Романтик, стало быть, — мой будущий начальник чуть усмехнулся. — Что ж, натуры вам будут в избытке. Скажите хоть, кого из мастеров цените? Рубенс? Ван Дейк? Или вы предпочитаете итальянскую школу?

Рубенс. Это я знал. Толстые голые тётки. Много. В Эрмитаже видел. Потом — на яхте у одного знакомого олигарха. Ту же самую картину.

— Рубенс велик, спору нет — с чувством сказал я. — Но для работы в экспедиции важно работать в ээээ…. реалистичной живописной манере. Виды берегов и гавани требуют твёрдой руки, а не вдохновения.

Мое словоблудие, как ни странно, сработало. Резанов удовлетворено кивнул.

— Вы вообще представляете, граф, куда плывёте?

— В общих чертах, сударь. Япония, Русская Америка…

Что тут началось! Усталый чиновник исчез, уступив место одержимому проповеднику. Он подлетел к карте и начал тыкать в неё пальцем с энтузиазмом полководца, готовящего Канны.

— Именно! Япония — только начало! Открытие торговли! Сёгун нас ждёт!

Хрен тебе, — подумал я. Япония заперлась на все замки, как я в своей квартире в Пномпене. Не выйдет ничего из твоего посольства.

Но перебивать не стал. Спорить с начальством — что ссать против ветра. Контрпродуктивно-с. Плавали, знаем.

— Но главное — вот! — он ткнул в густую синеву между Камчаткой и Америкой. — Русская Америка! Бобры, граф! Каланы! Знаете, сколько стоит шкурка в Кантоне? Сто рублей серебром! А их там — миллионы!

Вот тут у меня сразу зачесались ладони. «Монополия» и «миллионы» в одном предложении — это прям музыка сфер. Слушал бы и слушал!

— Мы построим империю на Тихом океане! — фантазии Резанова набирали мощь. — Русские фактории в Кантоне! Выдавим англичан и голландцев! Вы плывёте делать историю. Готовы?

— Всегда готов, ваше превосходительство.

Не почуяв подвоха в пионерском ответе — до пионеров оставался еще век с лишним –камергер удовлетворённо кивнул, вернулся за стол и — щёлк! — снова превратился в усталого чиновника с красными глазами.

— Сейчас зайдите к Харитону Митрофанычу, секретарю, встаньте на довольствие при посольстве. Завтра поутру езжайте в Кронштадт. Явитесь на «Надежду» к Крузенштерну. Я прибуду перед самым отплытием, тут дел невпроворот. Засим — не смею вас задерживать!

Ну, вон, так вон. Коротко поклонившись, я тихо, не хлопая дверью, вышел.

В приемной я вновь подошел к запаренному толстяку.

— Николай Иванович приказал встать у вас на довольствие!

— Извольте! — Толстяк сцапал предписание и начал читать, нацепив на нос очки. Впился в бумагу, шевеля губами. Потом поднял на меня маленькие, внимательные глазки.

— По росписи ваше жалование положено триста сорок рублей-с. Задаток можете получить сейчас. Возьмете?

Услышав благословенное слово «задаток», я усиленно закивал.

— А пачпорт разрешите-с? Порядок есть порядок, ваше сиятельство. Без документа — никак-с.

Вот тут я завис. Паспорт. Мать твою! Вот тебе и попал в экспедицию. В паспорте — имя, отчество, полное описание. Там чёрным по белому: «Фёдор Иванович», а не «Фёдор Петрович». Даже этот насмерть замученный бюрократ увидит нестыковку!

Глава 4

Мозг заработал на бешеных оборотах. В таких ситуациях правило одно: не мешкай. Секунда замешательства — и ты под подозрением. Две секунды — и ты враг.

— Разумеется, — я небрежно полез во внутренний карман. Достал паспорт. Вместе с ним, будто случайно, из кармана выскользнула золотая монета, которая как-то сама оказалась вложенной между сложенными листами паспорта.

Мозг заработал на бешеных оборотах. В таких ситуациях правило одно: не мешкай. Секунда замешательства — и ты под подозрением. Две секунды — и ты враг.

— Разумеется, — я небрежно полез во внутренний карман. Достал паспорт. Вместе с ним, будто случайно, из кармана выскользнула серебряная монета, как-то сама оказавшаяся между сложенными листами паспорта.

Положил всё это на конторку и сделал всё, что нужно в такой ситуации: посмотрел толстяку прямо в глаза. Спокойно, не мигая, с лёгкой, доброжелательной скукой человека, ничего нечего закрывать и некуда торопиться.

Харитон Митрофаныч опустил взгляд на паспорт, развернул его, тут же увидев монету. Пальцы его привычно, с ловкостью фокусника, подхватили серебряный блин и отправили в карман. Затем Харитон Митрофаныч начал внимательно вчитываться в строки, шевеля губами.

— Побыстрее, любезный, — бросил я капризным, чуть раздражённым тоном, давая понять что дал денег не для того чтобы ждать.

Поняв намек, толстяк засуетился.

— Всё в полном порядке, — секретарь захлопнул паспорт, явно не прочитав в нём ни одной строчки, и с неожиданной прытью поднялся. — Сию минуту доложу его превосходительство!

Исчез за дверью. Вернулся через минуту с приторной улыбкой и тощей пачкой каких-то стремного вида бумажек:

— Пожалуйте, сударь. Задаток, сто пятьдесят рублей-с. Жалованье и кормовые на плавание. Распишитесь в ведомости. Остальное вознаграждение — у казначея экспедиции, господина Фоссе.

Отлично. Потратил один рубль, получил полторы сотни. Чисто, быстро и без лишних вопросов. В девяностых это называлось «решить вопрос на входе».

'Вот так вот! Молодость и храбрость города берет! — думал я, выходя на улицу.

Мойка блестела на солнце. Воздух казался бы нектаром, если бы не несло конским навозом и гниющей рыбой.

«Ну что же», — размышлял я, глядя на ползущие по реке баржи. «Мой план сработал безупречно. Резанов проглотил 'живописца», не жуя. Никто не стал сильно разбираться, проверять дипломы, сличать отпечатки пальцев. Осталось собрать вещи, взять бабки и свалить в Кронштадт.

Прощай, столица. Здравствуй, деревянный гроб на три года'.

Кстати, о бабках. Выйдя, я все еще сжимал в руке пачку ассигнаций. Надо сказать, вид их вызвал крайнее недоумение. Серьезно? Это — деньги?

В руках у меня лежали здоровенные — раза в два больше привычной банкноты — квадратики плотной желтоватой бумаги. Ни портретов, ни красивых картинок — просто грубый шрифт и подписи кассиров. Причем, судя по всему, расписывались местные кассиры вручную, на каждом листе отдельно.

И напечатано всё было исключительно с одной стороны! Оборот девственно чист, хоть стихи пиши, хоть пулю расписывай. Твою мать. Да с такой защитой от подделок в мое время любой армянский кооператив наштамповал бы их тиражами «Правды».

Засовывая эти лопухи в карман, я вдруг почувствовал, что оцарапал обо что-то палец. Хотел было поглядеть, но тут…

— Федька!

Прямо над ухом вдруг раздался такой зычный клич, что я вздрогнул. Обернувшись, увидел… корнета Вяземского! Облаченный в белый кавалергардский мундир, он гарцевал куда-то на отменном вороном жеребце.

— Я тебя везде ищу! — продолжал тот. — Заезжал к вашим, там прислуга сказала, что ты поехал сюда, на Мойку. Ну что, брат, рассказывай, сошла тебе вчерашняя шалость с Дризеном?

— Какое там! На три года высылают, куда Макар телят не гонял!

Корнет изменился в лице.

— Неужели? И куда?

— Не поверишь. В самую Америку!

Недоумение на лице кавалергарда постепенно сменялось догадкой.

— С экспедицией поплывешь? Однако! Вот это ты попал в случа́й!

— Точно. Ты догадлив, как дельфийская Пифия!

— Так что же ты сразу не сказал! Этакое событие, — и молчишь! Когда отплываешь?

— Завтра.

— Мердэ! Федька, ты остолоп! А как же отвальная? Или ты думаешь, Лейб-гвардии Преображенский полк отпустит тебя просто так? Нет, мон шер, это решительно невозможно.

От возбуждения Вяземский так сдавил бока своего коня, что он начал козлить.