Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Илья Григорьевич, — сказал Сталин. — Тэперь — Авель.

— Есть, — коротко отозвался диверсант.

— Он у себя, в Кремле. В квартире или в кабинете. Бэрите его.

Старинов сделал шаг вперед, уточняя задачу:

— Связь?

— Связь обрубить, — жестко приказал Сталин. — Взять тихо. Если поднимет крик или позовет курсантов — действовать по обстановке. Но лучше бэз стрельбы. Живым. Он нам еще показания давать будет.

— Понял.

Старинов махнул двум своим бойцам, и они бесшумно покинули кабинет, растворившись в коридорах власти.

Сталин посмотрел на часы.

— Ну что ж, — произнес он, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Пешки убраны. Пора браться за ферзя. Он должен вскоре появиться.

Он остановился, глядя на телефонный аппарат так, словно это была ядовитая змея. Затем повернулся к Агранову, который все это время стоял у стены, бледный, но решительный.

— Яков. Тебе пока здесь светиться нельзя. Уйди в комнату отдыха. Или посиди у Поскребышева в каморке. Как только я нажму кнопку — заходишь. И не один. Бери людей Старинова.

— Понял, товарищ Сталин, — кивнул Агранов.

Он быстро вышел через боковую дверь. Власик занял позицию за портьерой, где только что стоял, поджидая Паукера. Стариновские «волкодавы» снова рассредоточились по «слепым зонам».

Мы остались ждать. Члены Политбюро сидели за длинным столом, стараясь не смотреть друг на друга. Лица их изменились. Из соратников они превратились в судей трибунала.

Ровно через двенадцать минут дверь распахнулась.

На пороге возник Генрих Ягода. Генеральный комиссар госбезопасности выглядел уверенным, даже воинственным. Он быстро прошел к столу, кивнул присутствующим, но в его глазах читалось раздражение занятого человека, которого отвлекли от великих дел ради ведомственной грызни.

— Товарищ Сталин, — начал он с ходу, даже не садясь. — Что за инсинуации? Мне Серго сказал, что товарищ Ворошилов претендует на наши объекты?

Сталин спокойно набивал трубку, не глядя на наркома.

— А у тебя есть силы, Генрих? — спросил он тихо. — Товарищ Брежнев вот сомневается. Говорит, Норильск — проект гигантский. Нужны тысячи рук. А у тебя все на Москве-реке да на Дмитрове. Потянешь?

Ягода самодовольно усмехнулся. Он попался.

— Иосиф Виссарионович, у НКВД резервы неисчерпаемы, — заявил он с гордостью рабовладельца. — Мы только что закончили переброску с Беломорканала. Освободился огромный спецконтингент. Хоть завтра могу отправить эшелоны на север. Люди есть. Опытные, обкатанные.

— Значит, люди есть… — протянул Сталин, поднимая на него тяжелый взгляд. — И на север есть… И на Ленинград, наверное, тоже есть? И на Кремль?

Ягода осекся. Он уловил перемену в тональности. Улыбка сползла с его тонких губ.

— О чем вы, товарищ Сталин? Какой Ленинград?

Сталин с силой вдавил кнопку звонка.

Боковая дверь распахнулась. В кабинет шагнул Яков Агранов. За его спиной стояли двое бойцов с револьверами, на стволах которых чернели глушители «БРАМИТ».

Ягода дернулся, как от удара током. Он перевел взгляд со Сталина на своего заместителя, который должен был сейчас сидеть на Лубянке и подписывать расстрельные списки.

— Яков? — прохрипел он, пятясь. — Что происходит? Почему ты здесь?

Агранов подошел ближе. В его глазах холодный расчет смешивался с жестокостью.

— Генрих, игра окончена, — произнес он четко, чтобы слышали все. — Товарищ Сталин всё знает. И про Кирова. И про заговор.

— Ты… — Ягода побелел. Он понял все мгновенно.

Он понял, что его предал человек, которого он сам готовил на заклание. Он понял, что Паукера нет рядом. Он понял, что Власик, возникший сейчас из-за портьеры с рукой на кобуре, не промахнется.

Плечи всесильного наркома опустились. Из грозного главы тайной полиции он в одну секунду превратился в маленького, испуганного человечка в слишком большом мундире.

— Ваше оружие, гражданин Ягода, — сухо сказал Агранов, протягивая руку.

Ягода дрожащими пальцами расстегнул кобуру и положил маузер на ладонь своего бывшего заместителя.

Капкан захлопнулся намертво.

Когда дверь за сгорбленной спиной Ягоды закрылась, в кабинете повисла тишина. Но это была уже не та наэлектризованная тишина, что звенела в ушах перед штурмом, а тяжелая, ватная духота, какая бывает после грозы.

Ягода ушёл. Всесильный нарком, чьё имя шепотом произносила вся страна, только что вышел отсюда сломленным, уничтоженным человеком, под конвоем собственного заместителя.

Сталин медленно подошел к столу, взял трубку и начал набивать её табаком. Пальцы его не дрожали, но движения были замедленными, усталыми.

— Змей обезглавлен, — произнес он глухо, чиркая спичкой. — Но тело ещё шевелится. Лубянка — это государство в государстве. Там тысячи людей, преданных лично Генриху. Кто будет чистить эти авгиевы конюшни? Агранова нэ предлагать — я ему нэ верю.

Он обвел взглядом присутствующих.

— Так кого поставим наркомом?

— Ежова, — почти одновременно, не сговариваясь, произнесли Молотов и Каганович.

— Николай Иванович — секретарь ЦК, курирует органы, — веско добавил Молотов, поблескивая пенсне. — Он знает кадры. Он жесткий большевик. «Ежовые рукавицы» — это то, что сейчас нужно, чтобы вытрясти из НКВД дух заговора.

Сталин кивнул, выпуская клуб дыма.

— Логично. Николай — наш человек. Преданный.

У меня внутри всё сжалось. Ежов. Кровавый карлик. Если сейчас Сталин утвердит его, то мы просто поменяем одного палача на другого, ещё более безумного. Историческое колесо, которое я с таким трудом пытался повернуть, снова со скрипом катилось в колею тридцать седьмого года. Только теперь он начнется в тридцать четвертом.

Нужно было действовать. Прямо сейчас.

— Разрешите, товарищ Сталин? — я поднял руку, чувствуя на себе тяжелые взгляды членов Политбюро.

— Говори, Брэжнев.

— Товарищ Ежов — кандидатура сильная. Но есть одно «но». Он сейчас в Вене. За границей.

— И что? — нахмурился Каганович. — Вызовем телеграммой. Через несколько дней он будет здесь.

— Во-первых, не факт, Лазарь Моисеевич, — твердо возразил я. — В Австрии до сих пор неспокойно, границы закрыты. Приезд Николая Николаевича может затянуться. Во-вторых — у нас нет даже двух часов. НКВД — это важнейшее из силовых ведомств, только что потерявшее хозяина. Как только весть об аресте Ягоды просочится — а она уже вскоре будет известна, — начнётся паника. Кто-то побежит уничтожать архивы, кто-то попытается скрыться, а кто-то, возможно, решит ударить в спину.

Я повернулся к Сталину.

— Нам нужен командир прямо сейчас. Сию минуту. Человек, который войдет в здание на Лубянке и возьмет управление на себя, пока труп змеи еще дергается. Мы не можем ждать, пока Николай Иванович вернется с курорта и войдет в курс дела. Действовать надо срочно и решительно.

Сталин задумчиво пыхнул трубкой.

— Срочно, говоришь… В этом есть резон. Власть не терпит пустоты. Если мы оставим Лубянку без головы хотя бы на сутки, там начнется хаос.

— Кроме того, — я решил зайти с козырей, — Ежов — куратор органов. Он знает систему, но и система знает его. У него там есть любимчики, есть те, на кого он опирался. Сейчас нужен взгляд со стороны. Нужен человек военный, чужой для чекистской касты. Тот, кто не станет прятать концы в воду, прикрывая «своих».

— И кого ты предлагаешь? — прищурился Сталин.

Я набрал в грудь воздуха.

— Яна Карловича Берзина.

В кабинете повисла пауза. Ворошилов удивленно хмыкнул. Молотов снял пенсне и начал его протирать, что было верным признаком крайнего замешательства.

— Берзина? — переспросил Сталин. — Начальника военной разведки?

— Именно. Разведупр и НКВД всегда конкурировали. Ян Карлович не связан с кланами Ягоды. Он не станет никого покрывать. Для него зачистка Лубянки будет боевой задачей, которую он выполнит с армейской точностью.

— Временно, — быстро добавил я, видя, как хмурится Каганович. — Временно исполняющим обязанности наркома. До наведения полного порядка и возвращения товарища Ежова.