Кислотные сны. Удивительная история секретных программ ЦРУ «МК-Ультра», «Синешейка», «Артишок» - Ли Мартин

Для Лири подтверждение того, что самые близкие ему люди работали с его похитителями, должно было стать ужасным ударом. Джоанна в частном порядке утверждала, что на самом деле она двойной или тройной агент. По словам Мартино, она регулярно встречала маршалов США у дверей своей квартиры на Телеграф-Хилл в обнаженном виде, надеясь застать их в компрометирующих ситуациях; Мартино прятался в соседней комнате и записывал на пленку разговоры. Позже Джоанна рассказала Гинзбергу, что следила за федералами, чтобы шантажировать их, угрожая обнародовать различные «сделки», которые они предлагали для освобождения Тима.

Лири, тем временем, начал увядать под систематическим давлением, оказываемым его самыми близкими знакомыми. Мало-помалу Джоанна и Мартино приблизили его к прорыву, которого желали его тюремщики. Поворотный момент наступил в апреле 1974 года. Лири дал понять, что готов говорить. ФБР официально закрепило за ним оперативный псевдоним «Чарли Траш».

Лири защищал свое решение сотрудничать с федералами, ссылаясь на зрелище Уотергейта. Он сравнил свою собственную ситуацию с ситуацией президента Никсона, которому вскоре грозил импичмент за воспрепятствование правосудию и поведение, неподобающее главе государства.

— Ты должен сказать правду, — сказал Лири.

— Я не могу осуждать Ричарда Никсона за то, что он закрыл рот, потому что я закрываю свой рот. Меня не выпустят условно-досрочно, пока я не реабилитируюсь. Я не выйду за спину адвокатов. У меня была возможность проанализировать, как психолог, падение Никсона. У меня была возможность увидеть, что я заперт из-за того, как я играл в секреты. Я знаю, что некоторые люди могут пострадать. Но если я смогу рассказать свою историю и вытащить все это наружу, кармически, я думаю, что я свободен внутри. И если я свободен внугри, это отразится вовне…. Когда я смотрю на Сократа, я вижу, что все, чего они от него хотели, — это просто извиниться. Ему не нужно было пить цикуту. Может быть, если бы предложение было ядом, я бы приняла это, я не знаю. Но это тюрьма. Я крыса в лабиринте, смотрящая на дверь, ищущая другую дверь, а ее нет. Нравится тебе это или нет, но когда ты находишься в тюремной системе, ты выходишь оттуда через систему, если только ты не сбежишь, а это не сработало.

Лири подвергся допросу со стороны ФБР и Управления по борьбе с наркотиками (DEA), но большая часть предоставленной им информации уже была общеизвестна среди экспертов правоохранительных органов. Но у федералов было другое применение Лири. Им нужна была его помощь в организации ареста Джорджа Чулы, адвоката, который ранее защищал и Лири, и Братство вечной любви. Лири рассказал большому жюри, что Чула дала ему небольшой кусочек гашиша, когда они встретились в здании суда округа Ориндж в прошлом году. Джоанна также дала компрометирующие показания, описав встречу с Чулой, в ходе которой он якобы предложил ей марихуану и кокаин. Когда Джоанну спросили, почему она дает показания, она сказала большому жюри, что, по ее мнению, 99 % наркокультуры «представляют собой нечестных, лживых людей, [которые не знали], откуда они берутся и куда направляются». Впоследствии Чула был признан виновным в незначительном нарушении правил употребления марихуаны и отсидел сорок пять дней в тюрьме.

«Лири будет петь», — гласил заголовок в Chicago Tribune. Вскоре поползли слухи о массовом цирке с участием большого жюри, в котором Лири облапошил многих своих бывших коллег. В конце концов, одна из главных причин, по которой власти пошли на такие неприятности, чтобы заставить Лири сообщить, заключалась в том, чтобы все узнали об этом, чтобы посеять страх и недоверие среди политических и культурных активистов. Кроме того, это было бы способом разрушить их ценности — Верховный Жрец оказался бы таким же борцом за свою шкуру, как и все остальные. Средства массовой информации всегда цеплялись за Лири как за единственную фигуру, олицетворявшую психоделическое движение, и, выставляя его финком, вся субкультура была косвенно дискредитирована.

Хотя он настаивал на своей невиновности на «кармическом» уровне, те, кто чувствовал угрозу от его действий, придерживались другой точки зрения. «Я перевариваю новости о герре докторе Лири, свинье», — написал Эбби Хоффман, который ушел в подполье после того, как был арестован за хранение кокаина (что, по его словам, было подставой полиции). «Для меня очевидно, что он наговорил гестапо на свою гребаную сумасшедшую башку… Боже, Лири отвратителен. Это не просто вопрос того, чтобы быть стукачом, это вопрос того, чтобы стучать на людей, которые помогли тебе… Проклятия застревают у меня на устах…. Тимоти Лири — имя похуже, чем Бенедикт Арнольд».

18 сентября 1974 года в отеле Saint Francis в Сан-Франциско была созвана уникальная пресс-конференция, вызванная не только беспокойством, но и желанием узнать факты. Его спонсировала группа, называющая себя People Investigating Leary’s Lies, или PILL. Группа героев контркультуры, организованная и модерируемая журналистом Кеном Келли, обратилась к аудитории из почти двухсот человек. Джерри Рубин заговорил первым, излагая факты так, как они были ему известны. Хронология была расплывчатой, и уверенности было немного. Рубину стало интересно, что же на самом деле произошло с Лири. Промывали ли ему мозги в Вакавилле — тюрьме с репутацией жестокого обращения с заключенными по изменению поведения? Выжил ли только фантом Лири? Или его финкинг продемонстрировал, что он никогда по-настоящему серьезно не относился к своей политике? «Возможно, он испугался — испытал надлом эго, — предположил Рам Дасс, — или он, возможно, потерял контроль под давлением тюрьмы и у него развилось прямое параноидальное состояние, когда цель оправдывает средства».

Когда настала очередь говорить Аллену Гинзбергу, он начал с повторения ОМ в течение нескольких минут. Он написал кое-что для конференции под названием «Ом А Хум: 44 временных вопроса о докторе Лири». Эти вопросы, варьирующиеся от остроумных до параноидальных, выявили все противоречия, которые информация Лири представляла для Новых левых. Открытая тирада Гинзберга разошлась во все стороны, и в этом была ее цель — не защищать информатора, а проиллюстрировать, что конфликты левых и правых 1960-х годов больше не были черно-белыми, если они когда-либо были, и что пробелы в недавней истории Лири делают необходимым не просто разоблачать его.

«Должны ли мы перестать доверять нашим друзьям, как в гостиничном номере в Москве?» — спросил Гинзберг.

Является ли он заключенным российского образца, которого приводят на пресс-конференции в зал суда, моргающим при дневном свете после многих лет заключения в тюрьмах и месяцев отсутствия связи с внешним миром в одиночных камерах, когда не с кем поговорить, кроме контролирующих мысли полицейских следователей?… Похож ли он на Заббатхи Цви, Лжемессию, принятого миллионами евреев столетия назад, который покинул Европу ради Святой Земли, по пути был схвачен турками, которым сказали, что ему отрубят голову, если он не примет ислам, и таким образом принял Аллаха? Разве его последователи не разделились на секты, некоторые из которых утверждали, что это было мудрое решение?

Преувеличивает ли Лири и лжет, чтобы выстроить такие запутанные дела и заговоры, что власти проиграют все судебные процессы, свидетелем которых он станет, и его отпустят в неразберихе?… Пытается ли он очистить кармическую доску, создавая хипповский Уотергейт?… Джоанна Харкорт-Смит, его единственный контакт-представитель, секс-шпионка, агент-провокатор, двойной агент, истеричка ЦРУ, ревнивая тигрица или что?… Будут ли граждане арестованы, им предъявят обвинения, отправят в тюрьму за свободу Лири?… Разве старый клич «Освободите Тима Лири!» не актуален сейчас, как никогда?

Была открыта банка с червями. Среди радикалов свирепствовала паранойя, которые опасались, что Лири может говорить о любом количестве людей, с которыми он контактировал на протяжении многих лет. Некоторые обвиняли Лири в том, что он перебежчик, другие направляли свой гнев на правительство и систему уголовного правосудия. Дискуссия становилась все более ожесточенной по мере того, как день подходил к концу. На всеобщее обозрение были выставлены признаки распада — страх, отступления, растерянность, негодование, враждебность. «1960-е окончательно умерли», — сказал Кен Келли после закрытия конференции. «Это были всего лишь похороны».