Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Авзегер Леопольд

Теперь мой отъезд ни для кого уже не являлся секретом. Тут-то и начались события, которые я, наверное, обязан был заранее предусмотреть. Вмешались органы КГБ, те самые, которым я так честно и преданно ранее служил. Догадываясь о моих настроениях, о моей "симпатии" к ним, они не решились на личную встречу со мной, а стали действовать через мою жену. В мое отсутствие люди в штатском однажды пришли к нам и беседовали с ней. Потом эти посещения участились. Жена, понятно, рассказывала мне о них, и я все явственнее стал ощущать, как над моей жизнью нависает опасность. По свидетельству жены, один из непрошенных визитеров сказал: "Конечно, у вас имеются все документы на выезд, и вы имеете право уехать вместе с мужем. Но подумали ли вы о том, что будет с вашими родственниками? Вы ж прекрасно понимаете, что мы не сможем больше оказывать им доверие. К тому же, вы русская, член партии, бывший сотрудник органов. Что может связывать вас с Израилем?"

То, что из Польши я уеду в Израиль, ни у кого из них не вызывало сомнения. Они "по-дружески" советовали моей жене повлиять на меня и предотвратить мой отъезд из СССР. Мне был обещан возврат партбилета и соответствующая руководящая должность.

Мы с женой прожили вместе долгие годы, жили душа в душу, поэтому все ухищрения гебешников не могли оказать на нее влияния, настроить ее против меня. Но оба мы хорошо знали, какими последствиями грозит ее эмиграция остающимся родственникам. Ведь почти все они занимали ответственные посты. На них-то и обрушится месть сотрудников комитета госбезопасности. Жена колебалась, переживала, мучилась, ей не хотелось расставаться со мной. Она понимала, что мне уже ни в коем случае нельзя оставаться в стране, что никаким обещаниям органов верить нельзя, их уступки носят исключительно временный характер, для них я уже изменник родины и поэтому мне надо уезжать, причем по возможности быстрее…

А я тем временем скрытничал, осторожничал как только мог. Знакомые в городе часто останавливали, расспрашивали меня о времени выезда. Зная, что любой мой ответ становится достоянием КГБ, я отвечал уклончиво: "Не знаю еще" или "Сам не знаю, выеду ли вообще", чтобы такие ответы звучали правдоподобно, никаких приготовлений к выезду я не делал. Все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы не давать КГБ поводов для решительных действий, создать у ищеек впечатление, что в конце концов я все же поддамся уговорам и останусь в стране. События ускорил неожиданный приезд в Дрогобыч сестры моей жены, упомянутой уже Клавдии Петрушенко, работавшей прежде вместе с нами в читинской цензуре. В то время она вместе с мужем проживала в Мелитополе. О нашем предполагаемом отъезде в Польшу мы ей не писали, поэтому были немало удивлены ее неожиданным появлением — без мужа, с ребенком. Еще более удивились тому, что ей уже все известно о наших намерениях. Правда, всем своим видом она старалась подчеркнуть, что ничегошеньки не знает, но так было только вначале. Потом она открылась. Заметно волнуясь, не зная, с чего начать, заговорила, обращаясь одновременно ко мне и к жене: "Скажите, чего вам не хватает? — Тут она взялась непосредственно за меня. — Леня, дорогой, скажи мне, чего ты хочешь? Квартира у вас хорошая, обстановка тоже, вы неплохо зарабатываете, всем обеспечены… Я тебя, Леня, просто не узнаю. Что с тобой приключилось? Что ты надумал? Ведь ты прекрасно знаешь, что будет с нами, если только вы уедете…

Она умоляла меня опомниться, никуда не двигаться, при этом все била на то, что станется с ними, моими родичами. О том, что со мной сделали, она как-то позабыла. Ничего определенного я ей не сказал, понимая, что приехала она не по собственному почину. Но про себя решил: надо ускорить события, пока не поздно.

Я понимал, каково приходится моей жене от подобных разговоров. Она переживала за своих родственников, я — глядя на нее. Наверное, в те дни я постарел на несколько лет… Но обратного пути не было.

Мука кончилась трагически. Долг победил любовь. Не выдержав, моя жена решила остаться — ценой развода со мной. Я — той же ценой — принял решение ехать в одиночку.

Понимая, что органы КГБ способны на любые пакости, я решил уехать тайно, не попрощавшись ни с товарищами, ни с соседями, ни даже с сестрой жены. После полуночи, когда город давно уже был погружен в глубокий сон, чуть ли не по-воровски я вышел из дому с небольшим чемоданом в руках. Недалеко, в условленном месте, меня ждало такси. Жена провожала меня до самой границы. Почти всю дорогу она плакала. Я ехал молча, крепко стиснув зубы. Настроение было поганое. Даже говорить не хотелось. Да и о чем говорить, когда все было ясно без слов!? В ту ночь, по дороге к государственной границе СССР, мы оба — я и моя жена, столько лет прожившие в мире и согласии, как бы перестали существовать друг для друга. Стена отчуждения выросла между нами, а возвел ее все тот же мастер — строитель и разрушитель — КГБ. Будь ты проклят ныне и присно и во веки веков!

И все же какие-то ниточки еще связывали нас, что-то теплилось в окаменевших сердцах. Когда поезд тронулся, я высунулся в окошко и в последний раз взглянул на женщину, которую любил. Она шла за вагоном, утирая обильно струившиеся слезы. Сердце сжалось от боли. "Прощай и прости!" — крикнул я ей, но она, конечно, моих слов не расслышала.

Никогда больше я ее не увижу. Даже туристом я не смогу поехать в Советский Союз! Границы этой прекрасной и чудовищной страны для таких, как я, — на замке…

В Польше я рассчитывал немедленно оформить документы на выезд в Израиль, ведь "народная, социалистическая" Польша мало чем отличалась от антинародного, тоталитарного великого соседа своего. Однако, к моему удивлению, в выезде мне было отказано. Что ж, решил я, надо переждать, дождаться подходящего момента. Чтоб зря не терять времени, я, несмотря на то, что никогда физически не работал, поступил на завод. Такой шаг имел еще одну положительную сторону: я как бы уходил из поля зрения народной польской "дефензивы", несомненно связанной с советской госбезопасностью. Какое-то время тихо, мирно трудился, осваивая благородное токарное ремесло, потом сделал очередной "заход" в польский ОВИР. И опять отказ.

И так каждые шесть месяцев я писал заявления с просьбой о разрешении на выезд в Израиль. На все мои ходатайства следовали отказы. Бюро польского министерства внутренних дел сообщало, что на основании статьи 4 (пункт 2) 5 закона от 17.VI.1959 года принято решение отказать в моей просьбе. Упомянутая статья предусматривает отказ в разрешении на выезд за границу "по государственным соображениям".

На моих глазах уезжали крупные ученые, писатели, деятели кино, а мне, рядовому токаришке, разрешения на выезд не давали! Мои новые польские друзья и знакомые терялись в догадках: что, как, почему?

А я помалкивал. Уж чему-чему, но искусству молчания за годы своей позорной службы в тайной цензуре МГБ я научился. Было предельно ясно: причина отказа — это моя прошлая деятельность в МГБ. Мои "кумовья" держали меня в поле зрения, а их польские коллеги не могли им отказать в такой пустяковой услуге, как задержка одного-единственного хитро…пого "жидека" в пределах обнесенного колючей проволокой "социалистического лагеря".

Нередко товарищи по работе приглашали меня в ресторан, расспрашивали о моем житье-бытье в Советском Союзе, о моих дальнейших планах. Некоторые слишком уж назойливо стремились поближе со мной сойтись, поговорить "по душам", щедро потчевали меня водкой… Ничего плохого не могу о них сказать, может быть, их просто-напросто интересовал человек, покинувший враждебную Польше советскую страну. А если нет? Если они действовали "по заданию"? Системка-то ведь здесь и там одинаковая, и польские чекисты наверняка осваивали "передовой опыт" своих российских коллег. Но я уже был не тот, каким начинал свою службу в советских органах. Опасаясь зайти в разговоре слишком далеко, я всегда избегал беседовать на эту тему, на прямые вопросы отвечал уклончиво, зачастую спешил переменить тему. Вообще-то говорил, даже много, но все больше о своей хорошей жизни в Союзе, о прекрасной русской природе, о замечательных русских женщинах… О самом сокровенном молчал. Как рыба. Водка для меня была не внове. За годы работы в МГБ я бочку водки выпил с друзьями-чекистами, так что пить мог сколько угодно, не пьянея. Словом, стреляный воробей!