Робин Уильямс. Грустный комик, который заставил мир смеяться - Ицкофф Дэйв

Его выступление начинается с того, что Робин выходит на сцену из зрительного зала, делая несколько восхищенных замечаний («Здесь все знакомые лица! Все, с кем я не по разу спал!») наряду с шуточками, которые его преданные фанаты уже давно знали – «Я так счастлив видеть вас здесь, что чуть не обосрался» и «Реальность – вот это концепция».

После того, как он забрался на театральный балкон и обратно на сцену, Робин приступает к серии пародий на эксцентричных знаменитостей – Джордж Джессел под кайфом, Лоуренс Оливье под воздействием молодого вина Ripple, – а в это время камеры снимают его известных друзей среди зрителей, в том числе Генри Уинклера, Тони Данза и Джона Риттера. За этим следует череда его известных сценок, в том числе о телепроповеднике Реверенде Эрнесте Ли Синсиа, исцеляющего верой, о советском стендап-комике Никки Ленине и о старом шекспировском актере, который не упускает шанса в то время, как тусовщик громко и без каких-либо на то причин выкрикивает имя «Морк!» Оставаясь в роли, Робин отвечает: «Нет, не Морк. Нет, речь не о телевидении. Благородно или нет заниматься дерьмом в восемь утра и восставать против божественного Нильсена, который, устав от манер, будет потеть в маленьком клубе».

Позже Робин уходит со сцены и возвращается в образе старика в берете и очках, притворяясь, будто он кормит голубей. «Я даю им свой метадон, поэтому они всегда возвращаются», – объяснял он трещащим голосом. Но в основном это на самом деле не комическое выступление, а горькая характерная пьеса, в которой Робин изображает самого себя, старого и слабого, примерно через сорок лет, когда нашу планету захватят пришельцы, не такие добрые, как Морк, и заставят людей прятаться. Обращаясь к зрителям, словно они остались живы в этом противостоянии, Робин учит их, как выжить в это сложное время:

«Вот вам мой совет. Нужно стать чокнутым. Вы же понимаете, о чем я? Стать придурком. А что в реальности? Нужно быть сумасшедшим. Вы должны! Потому что только это помогло мне выжить. Я был комиком. Был, очень давно. Это правда. Нужно быть упоротым придурком. Нам дарована лишь мизерная часть безумия. И если вы это потеряете, то вы погибнете. Нет! Я вот что скажу. Не растеряйте этого, только так вы останетесь живы. Потому что, если вы это профукаете, ф-ф-ф, вас не станет. Это моя единственная любовь – безумие».

В последнем эпизоде шоу Робин вытаскивает на сцену Джона Риттера, и должен начаться второй этап импровизации. Зритель выкрикивает тему о том, как официант обслуживает в ресторане одинокого мужчину, но постепенно эта импровизация перерастает во взаимный обмен непристойными шутками и товарищеские похлопывания по заднице между Робином и Риттером.

В ноябре, имея возможно покапризничать, так как все его капризы исполнялись, Робин решил полетать по стране и посетить съемки «Субботним вечером в прямом эфире» в Нью-Йорке. Путешествовал он вместе с Валери и Стью Смайли и очень стремился посетить выступления некоторых актеров, которые потихоньку становились его друзьями, например Джона Белуши, невозмутимого комика Бака Генри и рок-группу из Сан-Франциско Grateful Dead, которая была музыкальным гостем. Но была одна проблема: вместе с фанатами сочных вибраций и извилистых соло гитар Grateful Dead пришли и члены незаконного рокерского клуба Hells Angels, которые обожали и фанатели от группы. Для Робина это было проблемой, потому что в своих выступлениях он не редко выкрикивал в зал: «Есть ли здесь Hells Angels?» А когда не получал ответа, добавлял: «Эти гомики – подкаблучники».

Неудивительно, что группа Hells Angels во главе с накачанным звероподобным президентом Нью-Йоркского отделения Винсентом «Биг Винни» Гироламо за сценой окружила Робина и Смайли и не давала им уйти. Смайли, скованный татуированными руками Биг Винни, едва смог из себя выдавить: «Могу я вам чем-то помочь?» Байкеры в достаточно грубой форме дали понять, что слышали шутки Робина о них во время его последнего выступления на НВО и просили исключить их из выступления. После чего толпа разошлась, Смайли остался дрожать, а Робин, кажется, даже не понял, что произошло. По возвращении в Лос-Анджелес Робин, смеясь, рассказал эту историю своему юристу Джерри Марголису, хвастаясь, как он сбежал. Но Марголису вся эта история не показалась смешной, он сказал, что один из членов группировки был обвинен, а позже и признан виновным в убийстве посетителя Альтамонтского фестиваля. В результате шутку о Hells Angels исключили из последующих выступлений на НВО.

Хотя Робин старался не принимать свою популярность серьезно, ему пришлось подчиниться некоторым непреложным правилам, которые диктовал Голливуд. Он нанял первоклассного агента по рекламе Эстель Эндлер, которая также представляла интересы Родни Дейнджерфилда и Энди Кауфмана, чтобы она могла помогать и развивать его присутствие в прессе. Обычно перед интервью она составляла для него лаконичные списки того, что надо и не надо делать. Например, перед интервью в New York Times она велела: «Принесите несколько игрушек и импровизируйте. Пожалуйста, постарайтесь быть в своей одежде и без очков. Когда в час дня начнется интервью у вас в вагончике, мне нельзя будет там присутствовать. Но это не значит, что вы забудете об интервью. New York Times – отличная газета, потому что их репортеры самые резкие. И если не хотите, чтобы что-то появилось в печати, не произносите этого».

В декабре Робин подписал контракт на запись своего дебютного комедийного альбома с Casablanca Records, лейблом, поднявшимся на волне популярности Донны Саммер, групп Kiss и Village People. Бадди Морра из Rollins Joffe контролировал процесс записи и решил поставить в пару к Робину Беннетта Трэймера, сценариста, который до этого помогал Робину писать пародию на шоу To Tell the Truth, которое было до Live at the Roxy.

«В обычное время я ему бы и не понадобился, – говорил Трэймер, – но у Робина был такой напряженный график, он был постоянно на съемках ”Морк и Минди“, а материал у него был преимущественно визуальный, им же нужно было нечто более вербальное. В клубе Робин смотрелся великолепно. Но при записи альбома очень важны начала, середины и концовки. Для этого и нужен был я. Мы работали у меня дома, а затем перемещались в Comedy Store или Improv и там это оттачивали».

Трэймера и Робина объединила любовь к винтажному Голливуду и таким актерам, как Джордж Джессел и Петер Лорре, они постоянно переслушивали нелегальные записи выступления Джонатана Уинтерса, который изображал непристойную ссору между своими персонажами Мод Фрикерт и Ленни the Hired Hand, а еще оба обожали игрушечных солдатиков. «Когда я рассказал Робину о своей коллекции, он был на грани нервного срыва, – рассказывал Трэймер. – Он пришел ко мне домой и спросил: ”А где солдатики?“ Мне пришлось достать коробки, которые я не открывал сто лет, там были солдатики, ковбои, рыцари, и Робин был действительно от этого в восторге. В детстве ты такой беспомощный, а у взрослых есть сила. Поэтому у многих детей есть воображаемые друзья».

Из обсуждений их материала для стендапа Трамер узнал, что у Робина часто существует продуманная структура выступления, лежащая в основе того, что выглядело как рассеянные и импульсивные действия. «Даже в том случае, когда все выглядело как вспышка молнии, существовала логика поведения, – рассказывал Трэймер. – Это только казалось неорганизованной сборной солянкой, на самом деле все было последовательно, организовано».

Еще он обратил внимание, как различные персонажи и голоса появлялись в выступлениях Робина – карикатуры на темнокожих, евреев, геев и остальных, которые не были унизительными, но тем не менее это были карикатуры за счет одноразовых акцентов, которые иногда заменяли его собственные естественные, элегантные интонации.

Насколько это мог видеть Трэймер, интерес Робина к этим группам был связан с их маргинализацией, его пониманием того, что в перевернутой иерархии комедии их непохожесть давала ту силу, которой он никогда не будет обладать. «Трудно представить, сколько юмора в низших слоях, наблюдающих за большинством и высмеивающих их, – рассказывал Трэймер. – Робин был Осой, богатой Осой. А Осой быть не смешно. Это могло увлечь, но только в ситуации с евреями, но не в ситуации с черной культурой, которой бы он хотел заниматься».