Секрет горничной (ЛП) - МакФадден Фрида

– Проверят, нет ли переломов.

– Ну, я не знаю… Я ведь говорю: со мной всё в порядке.

– Тогда вы сможете подать заявление, – добавляю я тихо.

Она смотрит на меня глазами, затенёнными синяками. Глубоко вздыхает и, кажется, морщится от боли. Неужели у неё сломано ребро? Я бы не удивилась.

– Послушай меня, Милли, – говорит она, наконец, и её голос становится почти шёпотом. – Ты не понимаешь, с чем столкнулась. Ты не хочешь в это ввязываться. Уходи. И забудь, что видела.

– Венди…

– Я серьёзно. – В её взгляде вспыхивает нечто новое – настоящий, животный страх. – Если ты хоть немного соображаешь, просто закрой эту дверь и уходи.

– Но…

– Уходи, Милли, – повторяет она, и в её голосе – отчаянная, пугающая настойчивость. – Ты ничего не знаешь. Просто уходи.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она уже захлопывает дверь прямо перед моим лицом.

Послание яснее некуда. Что бы ни происходило в этом доме, Венди не хочет помощи. Она не хочет, чтобы я вмешивалась. Хочет, чтобы оставила всё как есть. Занялась своей жизнью. И не лезла туда, куда не просят.

Проблема в том, что я никогда не умела игнорировать проблемы такого рода.

Глава 21.

В 2007 году известный скрипач Джошуа Белл, недавно распродавший все билеты по сто долларов на свой концерт, выдал себя за уличного музыканта. Он стоял на станции метро в Вашингтоне – в джинсах и бейсболке, играя ту же самую музыку, что и в концертном зале, на скрипке ручной работы стоимостью более трёх с половиной миллионов долларов.

– Вряд ли кто–то даже остановился, чтобы послушать, – говорит доктор Киндред, обращаясь к переполненному лекционному залу. – На самом деле, когда дети пытались остановиться, чтобы послушать музыканта, родители тащили их дальше. Этот музыкант собрал аншлаг в Бостоне, но в тот день на станции метро только около пятидесяти человек остановились ненадолго, чтобы бросить доллар в футляр. Как вы это объясните?

После короткой паузы девушка из первого ряда поднимает руку. Она всегда охотно отвечает.

– Думаю, это отчасти потому, что красоту труднее распознать в повседневной обстановке.

Я каждый день езжу на метро из Бронкса в город. Там часто играют уличные музыканты, пока я жду поезд. Станция у моего дома пропахла мочой, и я стараюсь не задумываться, почему. Но если кто–то играет музыку, пока я стою на платформе, – день уже не кажется таким плохим.

Я бы остановилась послушать Джоша Белла. Возможно, даже положила бы доллар в его футляр. Хотя каждый доллар для меня на счету.

– Хорошо, – говорит доктор Киндред. – Есть ещё идеи?

Я колеблюсь, прежде чем поднять руку. Обычно я не участвую в обсуждении – я старше всех в аудитории лет на десять, не считая профессора. Но, похоже, никто не собирается отвечать.

– Люди не хотели ему помогать, – говорю я.

Доктор Киндред кивает, проводит рукой по щетине на подбородке.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… – начинаю я, – у него был открыт футляр, где лежали монеты. Люди решили, что он просит денег. А раз не хотели помогать, то просто игнорировали. Если бы остановились – пришлось бы признать его нуждающимся. А они не хотели этого.

– Ага, – произносит он. – Значит, человечество не так уж любит красоту, если она ассоциируется с необходимостью кому–то помочь.

Он всё ещё смотрит на меня. Я чувствую, что должна что–то добавить.

– По крайней мере, пятьдесят человек остановились. Значит, всегда бывают исключения.

– Верно, – кивает он. – Исключения всегда бывают.

Я бы остановилась. Я всегда останавливаюсь. Я не умею проходить мимо. Даже когда следует пройти.

После лекции, как только я выхожу из здания, замечаю знакомое лицо. Я немного удивлена увидеть Эмбер Дегроу – женщину, уволившую меня после того, как её малышка не переставала называть меня мамой. Хотя, пожалуй, больше всего меня поражает то, что она катит перед собой коляску с маленькой Олив внутри. Девочка грызёт какую–то игрушку, запиханную в рот до упора, пальцы у неё липкие от слюны.

Когда я работала у Эмбер, та никогда не гуляла с дочерью. Так что, наверное, это хорошо. Для них обеих.

Я почти решаю свернуть за угол, чтобы избежать неловкой встречи. Но слишком поздно – Эмбер замечает меня и, сияя, машет рукой.

Похоже, она напрочь забыла, что уволила меня.

– Милли! – восклицает она. – Боже, как здорово тебя видеть!

Правда? Потому что в прошлый раз она говорила совсем другое.

– Привет, Эмбер, – говорю я и готовлюсь к вежливой беседе, как к неизбежному злу.

Она останавливается рядом, отпускает ручку коляски и поправляет блестящие, клубничного оттенка волосы. Сегодня она вся в коже – кожаные брюки, заправленные в высокие сапоги, и кремово–коричневый кожаный плащ. Вся такая глянцевая и выверенная.

– Как ты? – спрашивает она, склоняя голову, словно я какая–то ее старая знакомая, а не женщина, которую она выставила за дверь. – Всё хорошо?

– Прекрасно, – говорю я сквозь зубы. – Просто замечательно.

– Где ты сейчас работаешь?

Я не хочу рассказывать ей о своей жизни. Достаточно с меня одной ошибки – она уволила меня по самой нелепой причине. Я ей ничем не обязана.

– Да так, подрабатываю кое–где, – отвечаю я.

– Я видела тебя на днях, – говорит Эмбер. – Ты заходила в то старое здание на 86–й улице. Там же живёт Дуглас Гаррик, верно?

Я замираю, удивлённая тем, что она в курсе. Хотя, зная этих богатых людей, неудивительно услышать подобное – в их кругах все всё о всех знают.

– Да. Теперь я работаю на Гарриков.

– А–а, так вот чем ты там занималась?

Улыбка, мелькнувшая на губах Эмбер, заставляет меня почувствовать себя неловко. Что она имеет в виду? Меня сжимает изнутри.

– Да… – отвечаю уклончиво.

Она подмигивает.

– Уверена, ты извлекаешь из этого максимум пользы.

Мне не нравится её тон. Но я напоминаю себе, что больше не обязана с ней церемониться – это одно из немногих преимуществ после увольнения. И всё же я не могу пройти мимо, не уделив внимания Олив. Я давно её не видела, а в этом возрасте дети меняются чуть ли не каждый день. Она, наверное, даже не узнает меня.

– Привет, Олив! – щебечу я.

Оливия вытаскивает погремушку изо рта, поднимает на меня свои огромные голубые глаза – и её лицо озаряется.

– Ма–ма! – восклицает она, светясь от восторга.

Эмбер бледнеет. Прямо на глазах.

– Нет! Она не твоя мама! Я твоя мама!

– Ма–ма! – Оливия протягивает ко мне пухлые ручки. – Ма–ма!

Когда я не беру её на руки, она начинает плакать. Эмбер сверлит меня злобным взглядом.

– Посмотри, как ты её расстроила!

С этими словами она резко разворачивается и уходит прочь, торопливо катя коляску. А Олив продолжает сквозь рыдания звать меня: мама.

И всё же на моём лице появляется улыбка. Значит, она меня помнит.

Я смотрю ей вслед, пока они не скрываются за углом. В этот момент звонит мой телефон – и хорошее настроение вмиг испаряется. Скорее всего, звонит кто–то из двух: либо Дуглас, чтобы сказать, что я уволена за «домогательства» к его жене, либо – что ещё хуже – Брок.

Наши отношения с Броком стали заметно холоднее с тех пор, как я неожиданно заявила, что не хочу с ним жить. Я уже не раз объясняла, что мне нужно личное пространство, что я чувствую себя спокойнее теперь, когда Ксавье заперт в тюрьме на долгий срок. Но Брок до сих пор не может меня понять. У меня есть такое неприятное ощущение, что мы на грани: либо скоро сделаем серьёзный шаг в развитии наших отношений, либо между нами всё закончится.

Но на экране телефона – не имя Дугласа или Брока. Это неизвестный номер.

– Алло? – отвечаю я.

– Это Вильгельмина Кэллоуэй?

Я настораживаюсь, ожидая услышать: ваша гарантия на автомобиль вот–вот истечёт, или какую–нибудь тарабарщину на непонятном языке.

– Да…

– Здравствуйте! Это Лиза из JobMatch!